— Вот здесь, — указал я, когда мы подошли к кладовке. — Вы уверены, что хотите её увидеть? — спросил я, понимая, что от вида мёртвой девочки ему будет только больнее.

— Уверен, — ответил он, и руки, держащие рюкзак, задрожали.

Я открыл дверь. Сперва показалось, что чулан пуст. Кроме горы хлама, вёдер и тряпок, там ничего не было.

— Где… где она? — пробормотал Тимур Алексеевич.

— Она здесь. Попросите её показаться.

Тимур Алексеевич опустился на колени. Долгую минуту он вглядывался в пустоту, прежде чем произнести:

— Ульяна, это я, дедушка. Пожалуйста, я очень хочу тебя увидеть.

Сперва это не подействовало. Тогда Архонт продолжил:

— Пожалуйста, я хочу последний раз посмотреть на свою любимую внучку. На ту, кто была так дорога мне все эти годы. На ту, кого я так и не смог сберечь, — его голос дрогнул. — Святые, прости меня за это… Прости.

По щекам Архонта потекли слёзы. Он был искренним в своих сожалениях. Судя по этой речи, он испытывал немалую вину за произошедшее с Ульяной. И наверняка считал, что сам недосмотрел, и именно поэтому всё привело к печальным последствиям.

Нужно было усилить охрану, сдать сына в психбольницу, сделать хоть что-нибудь, но предотвратить печальную трагедию, когда отец убивает собственную дочь. Причём даже не понимая, зачем… Она могла сказать что-то резкое, могла сделать то, что ему не нравилось: начать шуметь, отвлекать от дел — всё, что делают дети, и что так раздражает взрослых.

— Ульяна, — тихо повторил Тимур Алексеевич.

В кладовке показалось едва заметное свечение. Оно становилось ярче и ярче, пока не появился силуэт девочки, прижимающей к себе плюшевого медведя. Она встала на ноги и стеклянными глазами посмотрела на своего деда. Затем подошла и протянула руку. Коснулась его груди, а он попытался прижать маленькую ладонь к себе, но не смог.

Девочка была нематериальной. Она тоже не чувствовала, но понимала, что говорит своими жестами. Она погладила ладонью пушистую бороду своего деда, хотя тот не мог этого почувствовать, но увиденное его трогало.

А затем Ульяна сделала всего один жест, который на языке глухонемых означал «прощаю».

— Спасибо, — слегка улыбнулся он, но столько боли и отчаяния было в этой улыбке.

Затем он потянулся к рюкзаку, открыл его перед девочкой, и показались чьи-то окровавленные волосы. Он достал из рюкзака голову собственного сына, и девочка улыбнулась.

Её боль и страдания закончились ровно в этот момент. Силуэт начал терять свою яркость, становиться всё бледнее и бледнее, пока и вовсе не растворился в темноте маленькой кладовки.