— Варвары захвали знамя и значки когорты?

— Нет, Цезарь.

— Почему говоришь, что когорту разбили?

— Ауксилии понесли большие потери. Был убит или ранен каждый второй.

— А у германцев?

Наместник замялся. Отец вновь не выдержал:

— Перед тем, как нам ударили в спину, мы положили сотни полторы. Потом меня ранили… Но мне говорили, что галлы убили еще не менее двух сотен. Иначе германцы не ушли бы.

— Я постарел, — со вздохом произнес Август, — и многого не понимаю. Наша когорта сражалась на два фронта. Ауксилии сохранили строй, значки и знамя, они убили много врагов и заставили германцев отступить. Мне говорят, что это поражение. Когда я был молод и сам водил легионы, такое считалось победой.

Наместник смотрел в стол. Август вновь повернулся к отцу. И вдруг заговорил на греческом.

— Ты сын всадника, но носишь простую тогу. Почему?

— У меня нет имущества для ценза всадника, — ответил отец на том же языке.

— Сколько времени ты командовал когортой?

— Больше трех лет.

— Вы часто брали добычу?

— Часто.

— И ты не сумел скопить четыреста тысяч сестерциев?

Отец молчал.

— Он распутник? — повернулся Август к легату Пульхру. — Тратит все на вино, женщин и другие удовольствия?

— Нет, Цезарь! — возразил легат. — Назон живет, как простой солдат. Я никогда не видел его с женщинами, у него только одна рабыня, а воду он пьет чаще вина.

— Куда ты подевал свои деньги? — сердито спросил Август отца.

— Я раздал их галлам, — выдавил Луций.

— Зачем?

— Они хорошо сражались…

Отец хотел добавить: «Им ведь так мало платят!», но вовремя осекся — размер жалованья ауксилиям утверждал император.

— Ты выдавал им награды из своих денег? — уточнил Август.

— Да…

Луций ждал выговора, но его не последовало. Император молчал. После смерти приемного отца Август, в ту пору всего лишь Октавиан, стал наследником Цезаря. По завещанию он был обязан треть денег отдать римлянам. Но Марк Антоний присвоил наследство. Тогда Октавиан продал свое имущество, занял огромные суммы у ростовщиков, но волю Цезаря исполнил. Потом, конечно, он восполнил свои траты с лихвой, но это было потом…

— Ты хорошо говоришь по-гречески, — нарушил тишину Август, — и пишешь?

— Я закончил грамматику.

— Итак! — принялся загибать пальцы Август. — Отважен, правдив, умен, образован и к тому же не корыстолюбив. — И такой человек тебе не нужен? — повернулся он к наместнику.

Тот молчал.

— Раз не нужен тебе, то мне пригодится, — спокойно заключил Август и сделал знак Луцию.

Тот встал и поклонился.

— Эй, Руф! — окликнул его Август у самых дверей. — Тебе сколько лет?

— Тридцать, Цезарь.