Тут прибыл бабий десант. Тея — закутанная до глаз, но с ходу рванула к нарте:

— Я еду!

— Але, осади! Это тебе не лодка.

— Волокуша тоже была не лодка. Хорошо ехала!

Моана подошла степенно, в меховой рубахе, и села в нарту без единого слова — так, как садятся люди, чьё решение обсуждению не подлежит.

Архипыч ахнул:

— Государь мой! Эти звери и пустые сани через силу терпят! А вы на них цельный гарем грузить намерились!

— Грузим, — решил я. — Какой же праздник без женщин. Становись помощником, Архипыч.

— Я⁈ Я к лошадям от рождения приставлен, а не к псам поганым!

— Считай повышением. Был при конюшне — стал собачий департамент.

Старик перекрестился, помянул грехи наши тяжкие и полез в нарту с лицом человека, всходящего на эшафот.

Я встал на полозья. Баженов указал на тормоз — железную скобу под ногой:

— Вот ваша главная команда. Остальные — баловство.

Собаки стараниями Баженова уже стояли смирно и делали вид, что они — хорошие песики. И только я набрал воздуху для гортанного слова, как Тея вытащила из рукава кусочек юколы и показала вожаку.

Твою мать! Упряжка рванула так, что мир дёрнуло.

Архипыч не успел сесть — повис на борту, загребая валенками снег. Я заорал команду — и, видимо, не ту: собаки поняли её как «наддай». Моана замахала рукой, то ли командуя, то ли крестясь по-своему, и локтем сбила меня с ритма. Я надавил тормоз — не той ногой, не туда, — и нарты пошли боком, как баржа на течении.

Поворот. Сугроб.

Дальше всё было быстро: я — через передок, Архипыч — поверх меня, жёны — куда-то в белое колючее месиво, а собаки с пустой нартой ушли ещё саженей на двадцать и стали, оглядываясь: чего, мол, бросили-то? Весело ж было! А вожак, гад, еще и зевнул так вызывающе: мы, мол, таких ездоков каждый день по утрам на завтрак хаваем.

Из сугроба выкопалась Тея:

— Ещё!

Моана вылезла молча, сгребла снегу и швырнула в меня, будто я виноват! Последним воздвигся Архипыч: весь белый, шапка на ухе, борода в снегу, чисто дед-мороз после запоя, он шкандыбал за нами и причитал в голос:

— Всё-с! Отслужил! Увольте от этого лиха! Дайте помереть тихо, по-христиански, на печи, а не по-собачьи, вверх тормашками!

Тут я просто, аки конь, взоржал. В пятьдесят три после такого кувырка я бы неделю ходил боком и вёл переговоры с позвоночником. В двадцать один — снег за шиворотом бодрил лучше шампанского. За одно это стоило умереть, даже в такой дыре как Камбоджа.

Пока Баженов возвращал упряжку, началось братание. Один пёс повалил Моану обратно в сугроб и вылизал ей лицо — та хохотала и отбивалась. Другой, тот самый вор, подкрался и унёс у Архипыча вторую рукавицу. Тея влезла в запасную шлейку и объявила: