Часу на четвёртом я перестал существовать отдельно от шага. Пот стыл между лопаток, ноги гудели, снег скрипел одинаково — версту за верстой. Разговоры кончились сами.
Увидели его на краю редколесья, саженях в трёхстах: тёмный, крупный, уже не бегущий — бредущий. Рука сама потянула штуцер с плеча. Ладонь Тыгака легла на ствол:
— Далеко. Ранить — до ночи бежать. Порох беречь.
И мы пошли дальше.
К исходу дня олень начал вставать, отдыхая. Постоит, поведёт боками, сделает десяток скачков — и снова стоит, проваливаясь уже всеми четырьмя. Снег забирал у него остатки сил. На опушке он обернулся, шатнулся — и вдруг развернулся к нам мордой, склонив рога.
Уходить ему стало дороже, чем драться.
— Теперь — можно, — кивнул Тыгак.
Штуцер ударил, эхо покатилось по распадку. Зверь принял пулю, как принимают удар в драке — не поверив. Прыжок, ещё прыжок — и колени подломились.
Подошли поближе. Над тушей стоял пар, и в этом пару тяжело дышали трое людей, вымотанных одним оленем до последней жилы. Торжествовать не хотелось совершенно. Ефимка зачем-то стянул шапку.
Дальше пошла работа: спустить кровь, вспороть, выбросить требуху на снег — Дарье нужно чистое, постное, целое. Солнце уже цеплялось за сопки. По моим прикидкам, Баженов с нартой должен был поспеть в самый раз.
Первыми прилетели вороны. Расселись по вершинам.
А потом из-за распадка донёсся вой.
Глава 3
Первым не выдержал крупный зверюга, что пришёл раньше всех. Он поднялся со снега и пошёл к туше медленным шагом, опустив голову и не глядя на огонь, будто нас тут не стояло.
Ефимка заорал и замахал головнёй. Волк даже ухом не повёл.
Я вскинул штуцер. Ладонь Тыгака второй раз за день легла на ствол:
— Ближе. Мимо нельзя.
Ближе. Легко сказать. Перезарядка на морозе, в рукавицах, трясущимися пальцами — это минута, если повезёт. Минуту эту стая мне давать не собиралась.
Волк перешёл на рысь — и метнулся к оленьей ноге.
Грохнул штуцер, зверя развернуло в прыжке, швырнуло в снег: пуля пришлась в плечо. Он закрутился, взбивая красное, с визгом, от которого захотелось перекреститься по‑архипычевски.
Серые тени в темноте подались назад. И остановились. Ждать сели, сволочи. Одним выстрелом голодную стаю не пугают.
— Тушу — сюда, — Тыгак мотнул головой на выворотень. — Совсем близко. Спина — корень, перед — огонь. Кругом оборонять нельзя.
Взялись за верёвку. Мороженый олень весил, как сейф, ноги вязли, и, пока мы волокли его вплотную к корню, костёр, оставшись без присмотра, сник до синих язычков.
Тень пришла слева, низом. Волк ухватил тушу за заднюю ногу и потянул — молча, всерьёз, упираясь всеми четырьмя. Тыгак ударил копьём. Зверь извернулся, наконечник чиркнул по кости, древко рвануло так, что алеут еле удержал. Волк отпрыгнул в темноту — и там остался.