Дальше работали молча. Завалили полукруг из ветвей, накидали в огонь смолистых щепок — пламя нехотя поднялось. Кое-как перезарядил штуцер, ободрав пальцы о мерзлую сталь, проверил Лепаж за кушаком — последний из пары, второй остался лежать где-то у тлинкитской крепости. Четыре скорых выстрела. Потом у нас останутся копья, ножи и мое неповторимое обаяние.

— Может, отрубить им ляжку? — предложил я. — Кинуть подальше, пусть жрут. Время выиграем.

— Нельзя, — Тыгак даже не обернулся. — Дать мясо — волк понимать: люди слабый. Наглеть. Давить сильнее. И рубить нельзя — от туши отходить.

За спиной, из-за выворотня, снова заворчало. Тыгак ошибся в одном: они уже наглели. И один, самый дерзкий, подлез сзади, продравшись под стволом.

Все это молнией сверкнуло в мозгу, а тело уже действовало: развернувшись, я выдернул Лепаж и выстрелил в упор. Грохнуло, обдало дымом, зверь грянулся оземь в сажени от огня, проскрёб лапами и затих. В ушах звенело. В пороховом облаке я не видел ни стаи, ни леса — ничего.

— Хорошо, — сказал Тыгак из дыма. — Быстро.

Хорошо. У меня руки только к третьему вздоху перестали ходить ходуном.

И тут стая завыла. Вся разом, слаженно, как спевшийся хор. И из дальней темноты, из-за распадка, им ответили — другие голоса. Много! Стоя с разряженным пистолетом, я впервые за вечер честно допустил, что нарты могут не успеть.

* * *

Лай мы услышали раньше звона. Собачий, злой, накатывающий — и у меня отлегло ровно на два вздоха: собаки почуяли волков и шли не к нам. Они шли драться.

Баженов вылетел на поляну на полном ходу, стоя на полозьях, — и всё смешалось. Упряжка ревела, рвалась из постромок, вожак тащил нарту прямо на тушу, Баженов висел на дуге, ломая разбег. Стая, вместо того чтоб отойти, хлынула вперёд: волки переключились с людей на собак.

И ставки взлетели. Мясо — это неделя. Упряжка — это вся экспедиция.

Крайнюю собаку сбили первой. Волк взял её за лопатку, покатился клубком, постромки захлестнуло, вся упряжка сбилась в орущую кучу.

— Держать! — рявкнул Тыгак. — Не пускать!

Ефимка повис на нарте, удержал — и в упор разрядил ружьё в зверя, зашедшего сбоку. Я схватил головню, копьё и пошёл в свалку. От огня передний волк шарахнулся. Второй пришёл из темноты, сбоку, беззвучно — я успел встретить его копьём, наконечник скользнул по ребру, и в следующий миг меня снесло в снег. Тяжесть, вонь псины, клацнувшие у самого лица зубы — и тут над головой ахнуло: Баженов с размаху опустил приклад. Зверь обмяк.

— Целы, ваше сиятельство?

— Кажется.

Рукав висел лоскутами, бок ныл, поперёк запястья набухала царапина. Дёшево. Я до этой ночи не знал, как быстро волк съедает три сажени расстояния. Теперь знал — и знание это стоило рукава.