Во-вторых — и это тоже не нравилось шефу разведки — Ледникова хоть и была завербована Штази, в данном случае выступала как организатор: сама торговала секретами, которые можно было получить от ее мужа. При условии…
Его тренированный мозг безжалостно отбрасывал словесную шелуху. Ледникова продавала то, чего у нее не было и никогда не будет.
«Вранье, — равнодушно подумал Вольф, снова и снова вглядываясь в ровный, убористый почерк на тонкой бумаге. — Чистейшей воды бабье вранье, глупая попытка выдать желаемое за действительное. Или?.. Или у них под ногами земля горит. И страх заставляет ее совершать такие опрометчивые поступки? Вот это уже больше похоже на правду».
Никаких гарантий со Старой площади у ее мужа нет. Вольф взял клочок бумаги, поднес его к носу и глубоко вдохнул. Ради справедливости стоило заметить, что единственное, чем она пахла, — это табак. Впрочем, в этой комнате все пропахло куревом.
Если бы у Ледниковых в Москве действительно все было на мази, если бы кандидатуру этого чиновника уже согласовали в кабинетах ЦК, они бы никогда в жизни не пошли на поклон к Штази. Дипломаты такого ранга панически, до дрожи в коленях боялись любых неофициальных контактов с иностранными спецслужбами — пусть даже формально союзными, вроде министерства госбезопасности ГДР. Ледников не знать об этом не мог.
А что, если Марфа Григорьевна действует вовсе не от отчаяния? Что, если за ее спиной стоит фигура покрупнее, поумнее и поопаснее? Мысль о том, что «Пчелка» могла быть перевербована Кузнецовым, заставила генерала внутренне подобраться, словно перед прыжком. С русского станется: он — хитрый лис. Мог ли он вычислить Ледникову и сыграть на опережение? Заставить ее написать эту записку под диктовку Лубянки?
В ультиматуме, который Кузнецов передал Вольфу, не было ни слова по поводу номенклатурной семейки Ледниковых. Но это ничего не значило. Если инициатива является провокацией, получится, что Штази проигнорировало распоряжение Андропова.
Если же Кузнецов здесь ни при чем, то, поделившись с ним информацией о готовящемся похищении груза государственного значения, Вольф сдаст сам себя. Он официально признает, что МГБ завербовало члена семьи высокопоставленного советского дипломата.
Если эта дура сама полезет за ларцом, виноват все равно будет Вольф.
«Вот дерьмо!»
Один неверный шаг — и в руках у Андропова окажется такой козырь, против которого Берлину нечего будет противопоставить. Это будет полная, безоговорочная капитуляция независимой немецкой разведки. Вольфу придется лично лететь в Москву, каяться в кабинете председателя КГБ и подписывать любые унизительные соглашения, превращая созданную им структуру в послушный и немой филиал Лубянки.