И потому, в один момент это осознав, она решила подвести под всеми своими размышлениями несмываемую черту, поборов неестественные для неё страх и нервозность.

Единение Систем виделось Кайе огромным, чудовищным механизмом, понять хитросплетения и цели которого разумному было не под силу. У машин не было ничего общего с разумными органическими формами жизни, а это значило, что разумный не мог поставить себя на место кремниевого собеседника.

Отсутствие же этой возможности — суть невозможность обрести понимание. Банально, но так оно и было: разумные переставали понимать друг друга, даже если не отличались ничем кроме внешнего вида и рациона, а уж различия в мышлении могли навеки развести потенциальных друзей по разные стороны баррикад. Те же инсекты, принеся галактике невероятную пользу, всё равно оставались изгоями. И не только из-за своих агрессивных сородичей, ведь с последними встречался один обыватель из сотни тысяч.

Просто гуманоиды не могли их понять, а значит и принять. И если гуманоид от инсектоида в плане различий в мышлении находился на расстоянии в километр, то тот же гуманоид от машины вполне мог оказаться вообще на другом краю планетоида.

А если принять бескомпромиссные возможности машинного разума, то напрашивался пугающий своей безальтернативностью вывод: единственным способом ведения дел с машинами являлось почти что слепое следование их приказам. Потому что просьба или намёк некоей силы, способной стереть с лица галактики всю органическую жизнь, обязательна к исполнению — и никак иначе.

Добавить к этому отсутствие сколь-нибудь значимой ныне информации, и слепота резко перестанет быть чем-то метафорическим.

Так зачем тогда, спросите, Кайя нагрянула к старому «знакомцу» — ноль-ноль девяносто пятому вместо того, чтобы заниматься проблемами Консорциума в системе и ждать возможности вернуться к мужу? Тут свою роль сыграло сразу несколько факторов, но основных было всего два.

Первое — императрица оставалась на корабле Единения не от хорошей жизни. На Цитилле обретались аристократы, располагающие внушительными силами, и значительная их часть была, мягко говоря, нелояльна к владыке, которого, по их мнению, просто не должно было быть. Консорциум изначально состоял из весьма немалого числа самостоятельных субъектов, а государство являлось некоей формой союза, не более. Впоследствии сильные поглощали слабых, и полюсов силы стало меньше. Вот только разделение никуда не пропало, покуда не появился Хинко, сумевший подмять под себя достаточно сил, чтобы начать править всеми.