мере. – Все мы рано или поздно уйдем, – ответил Гесер. – Иные бессмертны, но… – Но люди смертнее, – закончил я. – Простите, не буду. Они не виноваты. Но за своих убийц не пьют. – Он тебя, можно сказать, пожалел, – напомнил Гесер. – Мог ведь и убить. Просто и окончательно. Развоплотить. Сжечь. Вытянуть Силу начисто. – А он и убил, – сказал я. – Сделав меня человеком, он меня убил. Пусть не сейчас, но… двадцать лет. Тридцать. И все. – Люди так и живут, папа, – сказала Надя. Она стояла рядом, держась за руку Иннокентия. – Ладно, – сдался я и взял из рук Гесера фляжку. Коньяк обжег горло. Я закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Попытался посмотреть сквозь веки, сквозь сумрак. Конечно же, ничего не получилось. – Земля пухом, доброго сумрака… – пробормотал я, возвращая флягу. Все уже потихоньку расходились. Пусть похороны и были совместными, но поминки у Светлых и Темных будут разными. Два маленьких автобуса, стоящие у входа на кладбище, повезут дозорных разными путями. Костя Саушкин махнул мне рукой, но приближаться не стал. Правильно, я считаю. Сумрак оставил его на Земле. Вернул то, что заменяет вампирам жизнь. Но то, что мы были друзьями, не меняло того, что я убил его, а он – убил меня. – Пойдем, – сказал Семен, подходя ко мне. – Ну… надо. Положено так. Не обижайся ты на Дениса, он на работе сгорел… – Я потом подъеду, – сказал я. Семен смутился. Засунул руки в карманы потрепанной нейлоновой куртки. – Ну… Антон… Ты же это… Ресторан Сферой Отрицания накрыт… Ты не пройдешь сам. Он был прав, конечно. – Я его проведу, – сказала Светлана. – Езжайте, ребята. Мы следом. Мы шли нарочито неспешно – я, Светлана, Надя. И Кешка, конечно. Куда от него деваться. Может, они с Надей и разбегутся в разные стороны через пару месяцев… или через сотню лет. Но Кешка явно видел в будущем что-то более оптимистичное на их счет. Придется его терпеть. – Известные люди тут… – негромко сказала Надя. – Гляди, это же мультипликатор знаменитый! А это писатель… Ой, я же его книжки читала! – Да, приличные люди собрались, – сказал я. – Двуединый должен быть доволен. – Папа, ну перестань! – попросила дочь. – Он тебя не убил, это самое главное! Я вспомнил, как они со Светланой рыдали, обнимая меня. А я сидел на полу, ощупывая обгорелые остатки рубашки на одной руке и обугленные лохмотья на другой. По сравнению с обычным ударом Двуединого меня, можно сказать, поцеловали на прощание. На прощание – потому что Двуединый в этот момент лежал у дверей. Бездыханный и мертвый, унесший в своем чудовищном