Город жил по-военному: улицы пусты, редкие прохожие — в шинелях, с перевязанными руками, женщины в платках, торопливо несущие ведра воды. Вдали над домами поднимался дым: теплотрассы работали на износ.

На каждом шагу — лозунги на стенах:

«Всё для фронта! Всё для Победы!»

«Трудись, как воюешь!»

На переулках висели транспаранты с призывами сдавать кровь для раненых.

Громов, сидя в кабине, смотрел на этот город с уважением. Героическая битва под Москвой была первым крупным успехом в этой войне.

Офицер НКВД, сопровождавший его, махнул водителю:

— К нашему общежитию.

Через полчаса грузовик свернул на боковую улицу в районе Арбатских переулков. Небольшой, но ухоженный дом, обнесённый невысокой оградой. Табличка у ворот:

«Особое общежитие НКВД. Лица без пропуска не допускаются.»

— Здесь вам нужно будет отдохнуть и привести себя в порядок, — сказал офицер. — А когда потребуется, вас вызовут.

Внутри всё дышало дисциплиной: чистые полы, запах свежей побелки, ровные ряды стульев вдоль стен. После разрушенного Сталинграда было непривычно видеть такую роскошь. У входа висела аккуратная доска объявлений: порядок работы столовой, распорядок дня.

Громову выдали небольшую, но светлую комнату: железная кровать с серым матрасом и подушкой, деревянный шкаф для одежды. На стуле у стены аккуратно лежала новая форма — шинель, гимнастёрка, брюки, сапоги. Всё новое, пахнущее казённым складом.

— Переодевайтесь, — сказал офицер. — Потом милости просим в нашу столовую.

Столовая располагалась в соседнем здании, соединённом крытым переходом. Офицеры и инженеры ели молча, сосредоточенно.

Меню было по военному времени очень даже богатым, на голову выше фронтового пайка:

Борщ с мясной зажаркой;

Котлеты рубленые из свинины, с подливкой;

Гречневая каша;

ломоть ржаного хлеба и порция маринованной капусты;

на десерт — чай с рафинадом и галеты с джемом.

Глядя на это изобилие, Громов взял ложку и поел так, как не ел уже несколько месяцев. За соседними столами сидели такие же, как он — люди в форме без погон, некоторые с инженерными нашивками, другие в шинелях без отличий. Никто не разговаривал вслух. Только движение ложек, скрип табуреток и шелест газет, разложенных на подоконнике. Один из офицеров читал номер «Известий» от 5 февраля, заголовок выведен крупно: «Сталинград — начало конца».

В комнате общежития было тихо. За окном сгущались сумерки, февральский вечер опускался на Москву ранним мраком, сквозь который едва просвечивали редкие фонари с тусклыми лампами. Вдали сигналил паровоз, по улицам стучали шаги патрулей. В городе было спокойно, но чутко: Москва оставалась столицей воюющей державы.