Возле борта курили двое — командир экипажа и бортмеханик. Завидев Громова, командир бросил окурок в снег и шагнул навстречу.

— Инженер Громов? — спросил он без лишних слов.

— Он самый, — кивнул Алексей, поправляя ремень сумки.

— Капитан Мешков. Летим на «тридцать втором», — он коротко кивнул в сторону самолёта. — Погода неважная, но мы и не в такую летали. Есть вопросы?

— Один, — сказал Громов. — По маршруту — что опаснее всего?

Мешков хмыкнул:

— Все-таки война идет… Может прилететь от немецких зенитчиков в районе Воронежа. Но это маловероятно.

Бортмеханик молча проверял лыжи шасси и натягивал ремни на обледеневших дверях.

Мешков повернулся к нему:

— Готовность?

— Пять минут, товарищ капитан.

Командир кивнул Громову:

— Залезайте. Там на ящиках для вас место приготовили. Не роскошь, но теплее, чем в кузове.

Салон был пустой — только пара деревянных ящиков с маркировкой «Военторг» да натянутая вдоль стены брезентовая полоса для укладки санитарных носилок. Громов устроился на ящике у борта, поставив рядом свою сумку и планшет.

Рядом, в кабине, ожил голос по радиостанции:

— «Тридцать второй», приём. Взлёт разрешаю. Погоду уточните по ходу. Связь держать сквозь северный сектор.

Командир отозвался сухо:

— «Тридцать второй» понял. Взлетаем.

Двигатели взревели, самолёт дрогнул. Казалось, что весь корпус скрипит от напряжения. На миг Громову показалось, что крылья дрожат, словно собираясь оторваться сами по себе.

Взлёт был тяжёлым. Ли-2 вырвался с разбитой полосы с третьей попытки, рассекая снежную пелену тяжёлыми лопастями.

Громов сидел молча, чувствуя, как каждый толчок отдаётся через пол в спину. За тонкой обшивкой гудело серое небо — мокрое, тяжёлое, как свинец. Окна запорошило снегом. Внизу — белая безмолвная степь. Где-то там, в этом снегу, остался его Сталинград.

Командир выглянул из кабины:

— Всё нормально. Высота — семьсот метров. Не дёргайтесь. Если будет трясти — держитесь за ремни.

— Понял, — ответил Громов.

Два часа полёта прошли в напряжении. Порой самолёт трясло так, что казалось — крылья оторвутся.

Громов держал сумку на коленях, словно это был последний якорь в небе. Он почти физически чувствовал важность груза: схемы, протоколы, сводки испытаний. Всё, что теперь принадлежало не ему лично, а всей стране.

Через час после взлета двигатель захлебнулся один раз — коротко, но страшно. Самолёт провалился на десяток метров. Бортмеханик с руганью кинулся к насосам. В кабине раздался голос командира:

— Нагрузка на левое крыло! Корректируем.

Через минуту самолёт выровнялся. Мешков обернулся к салону: