Я подобрала оба яблока: одно было красным, другое — подгнившим.

— Мы успели вровень, — сказал синеглазый Моран. — Будет честно, если поделим.

Взял спелое яблоко, подбросил в воздух и на лету разрубил, а после поймал обе половины. Ловко вышло, я улыбнулась. Сказала, чтобы он не возомнил:

— Как же стараетесь произвести впечатление! Трудно вам приходится, бедняжка!

А синеглазый ответил:

— Я только смотрел, что сделаешь ты, чтобы впечатлить меня.

— Пф! Много о себе думаете! Я ничего особого не сделала.

— Это правда. Ничего особого.

Он взял порченое яблоко и поехал прочь. Я даже опешила — никто со мною так не обращался! Захотелось выбить яблоко из руки или возле уха просвистеть стрелой — пускай дернется с перепугу. Подняла лук, но сдержалась. А он отъехал почти до речушки, обернулся.

— Хочешь сделать особое? Давай.

Взял яблоко и поставил себе на макушку.

Ты думаешь: нет, Бекка, нет, только не говори, что выстрелила!..

Яблоко — с мушку размером. Посол графства Рейс и дочка Литлендов. Возьму на дюйм ниже — и… Сожри меня тьма. Я выстрелила.

Не знаю, попала ли в яблоко. Синеглазый Моран вскинул руку и поймал стрелу на лету. Подъехал, отдал мне и ничего не сказал, лишь кивнул.

Я спросила:

— Зачем вы это затеяли?

Он ответил:

— Ты мне нравишься.

— Потому, что метко стреляю?

— Ты не Литленд — вот почему.

— Ребекка Элеонора Агата рода Софьи, леди Литленд, — процедила я и тронула коня.

Он догнал.

— Я не об имени. У тебя душа свободная, будто ты с Запада.

— Вот уж выдумка!

— Вчера, когда держал тебя, ты не менялась в лице. Слабая душа испугалась бы.

* * *

У папы нет от меня секретов.

Мне до такой степени неинтересны политические дела, что даже мысли не возникнет заглянуть в какую-то бумагу или что-нибудь подслушать. А если по случаю и узнаю что-то, то не удержу это в голове дольше пяти минут. Потому отец любит поговорить со мною о политике: он мне рассказывает, я ничегошеньки не понимаю и задаю из рук вон глупые вопросы, папа на них отвечает, и по ходу в его собственной голове становится яснее. Так он со мною советуется. Конечно, это когда нет рядом лорда Косса. Когда есть, они запираются вдвоем в комнате и долго беседуют под пряный чай. Тогда отец просит меня далеко не отлучаться, и если им требуется чего-нибудь — чаю, сыра, бумаги, чернил — то папа просит меня принести. Не служанку, а меня: слугам он при таких обстоятельствах не доверяет. Слуга войдет — увидит мельком, какие документы или карты на столе, услышит краем уха пару слов. Вдруг продаст сведения кому-нибудь! Так что папа просит меня послужить. Веришь, мне это в радость: он так счастлив, когда именно я подаю ему чай. Что бы он ни читал в тот момент, о чем бы ни говорил — обязательно прервется и улыбнется мне: