Теперь передо мной стоял ответ. Уверенный, мощный, непрошибаемый. Шире меня в два с лишним раза, но ниже на полторы головы. С носом-картошкой и офигенно густой порослью на морде лица, где выделялся этот самый нос, толстые губы и два провала, в которых поблескивали маленькие глазки. А еще был он, ответ.

От него нас зашатало.

Редко . Редко они моются. Возможно, что моются только слезами людей. Подходят к ним и ждут слезоразлива, чтобы, покряхтывая и поругиваясь, растереть текущую сверху влагу по себе, освежившись тем самым. А потом утираются бородой. Её точно бы хватило на всё это дело!

— Десять золотых просрали! — гулко грохнул карл, поглядев на нас обоих, — В долг не даем! Ни баронам! Ни волшебникам!

Тут выручил, буквально затащил его благородие бывший казначей. Я, по причине жизни на свежем воздухе, обонявший лишь экологически чистых гоблинов и эльфиек, был совсем не в порядке, уже почти готовый умыть карла своими выделениями, но Ходрих оказался крепким орешком, тут же начав объяснять, что мы, такие-то и такие-то, имеем деловые предложения, которые желаем озвучить. И что в этих предложениях нет ничего об авансах со стороны клана Соурбруд, так что в мошенники нас записывать нельзя и оскорбительно.

— Гм! — удивился карл, так и не дождавшийся душа, — Ну тогда сядьте вот здеся, я пойду позову нашего советника. Можете налить себе выпить, чего уж там. Вон кружки. Вот бочонки.

Развернулся и пошёл. Вразвалку. Моряк, с-сука, слишком долго плававший. Как тот духан, что от него идёт, цвета-то не имеет⁈

— Джо, нам нужно выпить… — тихо простонал барон, пошатнувшись, — … не местного.

Намек я понял, тут же собрав все оставшиеся силы, чтобы зацепить со стойки три здоровенные кружки, которые и доволок до занятого Ходрихом стола. Там, под его умоляющим взглядом, я с натугой добыл бочонок самой крепкой сивухи, что был заранее накошмарен в баронской винокурне, набулькал нам с толстяком грамм по триста, а в третью кружку ливанул едва ли не доверху, литра на полтора. Безразличие в глазах наблюдающего аристократа сменилось живостью, когда он присосался к своей посуде. Я последовал его примеру.

Как бы вам описать запах карла? Вот знаете «русский дух»? Теперь представьте себе, что богатырь, значит, русский, целую неделю пахал. С конем. Пахали. Устали сильно, обнялись и легли в мать-сыру-землю. И спали, значит, в обнимку, три дня и три ночи. Потом коня цыгане украсть попытались. Богатырь проснулся, отловил цыган, собрал в пучок, обнял его и понес. И нес он его три дня и три ночи. Цыгане срались, ссались и молились, может быть, даже плакали. Выкинул их богатырь в синее-синее море и домой пошёл. Домой пришёл, а там конь стоит. Он его обнял, да в избу зашел. Увидела его Василиса Прекрасная и в слезы: «Вернулся», — говорит, — «мой Ванечка. А я тебя за три версты сердцем углядела!»