Уткнувшись в мою щеку мокрым носом, зверек просто обнял меня за шею и крепко прижался, словно потерявшийся ребенок, который наконец-таки нашел своего отца.
Теперь всё точно будет хорошо. Я понял это очень отчетливо, ибо верил, что пока Хангвил рядом — никакая опасность нам не грозит.
— Малыш, где же ты пропадал… — ласково произнес я — Я так по тебе скучал.
— У-а-а…
Глава 13
Затолис, улица Пекаря, дом 221 Б…
— Опаздывают… — прошептала Ферум — Неужели схватили?
Полковник промолчал.
Мрачно нахмурившись, он слегка приоткрыл краешек толстой занавески и выглянул наружу.
В городе было неспокойно. В последние дни вид за окном напоминал Сангрину улицы Варшавы осенью тридцать девятого. И пускай офицер британских ВВС никогда там не был, но он прекрасно понимал, что в те далекие времена все развивалось по аналогичному сценарию. Сперва нашивки в виде специальных знаков отличия, затем переселение в гетто, а далее — концентрационные лагеря.
Приказ о первом уже привели в исполнение, и для Полковника это был тревожный звоночек. Крайне тревожный. Для него он стал, словно призрак давно позабытого прошлого. Ядовитая химера, оживший ночной кошмар. Спора сибирской язвы, что столетия дремала глубоко в земле пока, наконец, её не откопали. Правда, уже на другой планете.
Обманываться и надеяться на иное развитие событий — глупо. Сангрин знал, что за этим последует, ибо наученный горьким опытом он давно уже перестал верить в иллюзии.
Плевать на опыт предыдущих поколений. Плевать на доводы рассудка. Плевать на успехи Эо и его друзей. Всегда и везде найдутся экзальтированные пропагандой «патриоты», чья неудовлетворенность жизнью и бурлящий коктейль из гормонов жаждут одного — найти всеобщего козла отпущения и хорошенечко прижать того к ногтю, будучи окрыленными чувством безнаказанности и вседозволенности. Особый статус «двадцать первых» санкционирован высшим государственным органом империи, а такие вещи хорошо развязывают руки.
И пускай днем «люди» бодро шагают по улицам города, радостно скандируя имена Эо, Германа и остальных. Пускай устраивают митинги, марши и демонстрации, преисполненные чувством гордости за отстаивание своей гражданской позиции. Как и ублажают себя мыслями о вдруг проснувшемся в душе милосердии, требуя отмены декреталия и всеобщего помилования.
Наступит ночь, и все они разбредутся по домам. А затем — к ним постучатся.
На первый раз допрашивать и угрожать никто не будет. Лишь тонко намекнут, что подобное поведение не приветствуется. Оно неугодно империи. Да и какой в этом смысл? Ставить на кон светлое будущее и будущее своих близких ради сражения с ветряными мельницами.