— Вам что-то угодно, кабальерос? — холодно осведомился спокойный женский голос.

— Ого! — пьяно расхохотался один из мужчин. — Да тут ещё одна! Парни, нам везет!

— Вам повезет ещё больше, если вы немедленно уберетесь отсюда и дадите девушкам без помех присоединиться к танцующим, — столь же холодно посоветовала хозяйка перчаток.

Последовавший за этими словами взрыв площадной брани внезапно оборвался, сменившись невнятными стонами. Что сделала неизвестная сеньорита, донья Лусия не поняла. Она лишь ощутила, как хлестнул по разгоряченным бегством щекам разрываемый молниеносными движениями воздух, услышала звуки ударов… И вот уже приставшая к ней троица корчится на земле, а удивительная женщина, нимало не запыхавшись, берет ее под локоть.

— Идемте, сеньорита. Я не стала их убивать, так что задерживаться здесь не стоит, это может оказаться небезопасным. Кроме того, меня ждут.

Донья Лусия со страхом покосилась на своих поверженных преследователей и покорно последовала за по-прежнему спокойной сеньорой туда, где гремела музыка и смеялась праздничная толпа. Когда они выходили из переулка, к ним наперерез кинулся верный старый Хулио.

— Донья Лусия, как же так… вы… Пречистая Дева, вы невредимы! Эй, все сюда!

Но немного пришедшая в себя девушка глядела только на невозмутимую молодую даму, которая, убедившись в том, что ее подопечная в безопасности, повернулась, чтобы уйти.

— Сеньорита! — срывающимся голосом окликнула она свою спасительницу. — Сеньорита, меня зовут Лусия Мендоса, и если… — но та, улыбнувшись и кивнув на прощание, уже скрылась в толпе.

Часы на колокольне кафедрального собора начали отбивать полночь и площадь мгновенно очистилась, остались только музыканты на помосте.

— Донья Мария, ну куда же вы пропали, я обо всем договорился, ждут только нас! — возмущению дона Эстебана не было предела.

— Простите, наставник, — покаянно склонила голову Мэри, — так получилось…

— Ну ладно, вы все-таки почти не опоздали. Сейчас будет наш танец, — сеньор Родригес подал знак, певец поклонился ему, и старый тангеро вывел свою последнюю ученицу на середину площади, над которой поплыл «Закат над Веракрус»:

В заливе гаснет солнца шар,

И мрак сгущается ночной.

В крови горит страстей пожар…

Ах, что ты делаешь со мной!

Твоя улыбка — тайна тайн,

Твой смех — как пряное вино.

Как упоительный дурман,

Как шум прибоя, как туман,

В котором я пропал давно.[2]

Дон Эстебан никогда не разговаривал во время танца. В процессе обучения — да, но сам танец, с его точки зрения, не терпел суесловия. Допускалось разве что одним-двумя жестами подчеркнуть ту или иную фразу. Вот и сейчас он вскинул руку к черному ночному небу, в котором сиял Христофор — одна из лун Санта-Марии.