Неизвестно, как далеко зашла бы веселая перепалка в рубке, но тут датчики дальнего обнаружения засекли, наконец, противника, и всем сразу нашлось, чем заняться. Никита даже пожалел, что не владеет бельтайнской техникой сцепки — сейчас очень пригодилась бы возможность передавать команды по «поводкам».

Саммерс, должно быть, решил, что семи смертям не бывать, одной не миновать, а помирать — так с музыкой, и вблизи Зоны Сигма началось форменное светопреставление. Примерно половина тех, кто пришел с Саммерсом в систему Тариссы, решила под шумок смыться — авось не заметят, а и заметят — глядишь, не погонятся. Разумеется, это заблуждение было немедленно развеяно штурмовиками, поддержанными залпами бортовых орудий крейсеров.

Однако эта суета смазывала и без того непростую картину боя, и бабушка еще надвое сказала, остались бы в самом деле в целости надстройки «Александра». Но в самый ответственный момент Зона Сигма озарилась несколькими вспышками, означающими переход в реальное пространство крупных кораблей. Пиратская эскадра, обнаружившая наличие в непосредственной близости от себя не двух, как предполагалось вначале, а шести крейсеров (не считая четырех эсминцев), почла за лучшее лечь в дрейф и задраить орудийные порты. Всякое бывает, судьба — девушка капризная, да и на каторге люди как-то устраиваются…

Корсаков, изрядно уставший и мечтающий сейчас только о душе и хотя бы паре часов сна, с неудовольствием понял, что отдых откладывается. В отличие от бритья. Ибо адмирал Гусейнов, командующий четвертого крыла Экспедиционного флота, сам не был распустехой и в подчиненных несобранности на дух не переносил. Пришлось спешно приводить себя в порядок и являться пред светлые очи начальства.

Теймур Ибрагимович Гусейнов был, как всегда, черноглаз, седоус и язвителен.

— Что же это вы, батенька, Никита Борисович, так завозились? Какой-то Саммерс! Тоже мне, эскадра!

— Живым хотелось взять главаря, Теймур Ибрагимович, — Корсаков сидел в салоне «Андрея Боголюбского» и с удовольствием наблюдал, как адмирал набивает трубку. Сигар Гусейнов не признавал, считая баловством и переводом табака, но к слабостям окружающих относился терпимо, и в пальцах Никиты уже тлела благородная «Анатолия».

— А отчего же обязательно живым? Форсу ради или нашлась солнцеокая и луноликая пери, которой вы непременно возжелали сделать подарок? А цветочки либо, там, конфеточки не пробовали?

— Ох, говорила же мне упомянутая «солнцеокая и луноликая», что по скорости распространения сплетен флот уступает только борделю и монастырю, а я, дурак, посмеялся… — покачал головой Корсаков.