Бранд отошёл к стене, сложил руки на груди. Посмотрел на оружейника. Я почувствовал, что сердце у меня в груди забилось чаще. Бранд произнёс вслух незнакомое мне слово на латыни. Оружейник кивнул и палкой провёл на воске дощечки черту. Выбрался из-за стола, прошёлся вдоль стеллажей.
Первыми он принёс обмотки: стёганые, тёмные от впитавшегося в них чужого пота. Старик сунул их мне в руки. Указал пальцем на мои ноги. Я принялся наматывать на голени грязную льняную ткань. Никакой брезгливости. В голове заметались мысли не о микробах и антисанитарии — о том, что я сейчас получу оружие.
Старик снял с полки поножи. Две. Обе высокие: будут мне выше колена. Тяжёлые. Я примостил бронзу поверх обмоток. Старик затянул ремни под моими икрами. Я сделал шаг. Ноги стали словно чужие. Я прошёлся до двери и обратно. Килограмма полтора каждая. Терпимо. Могло быть и хуже.
Маника (наплечник) легла на правую руку. Внизу на ней были полотняные валики, они витками шли от кисти к плечу — поверх них мелкая чешуя, нашитая на кожу внахлёст. Старик стянул ремешки на моём предплечье и под мышкой, правая рука перестала быть рукой — она стала будто бы манипулятором робота. Я приподнял её. Пальцы двигались, локоть сгибался. Чешуя собиралась складками в локтевом сгибе. Левая рука осталось неприкрытой.
«Мой» шлем стоял на полке отдельно от других шлемов, тульёй вниз. Сделан из бронзы. Высокая тулья, гребень загнут вперёд, надо лбом козырёк, по бокам на ремешках два длинных нащёчника. Старик поднял его и подал мне. Я надел. Темя заныло сразу. Старик подтянул ремешок под подбородком, и я сглотнул — проверил, что сглатывать ремешок не мешал.
Щит оружейник мне подал двумя руками. Щит — небольшой, выпуклый, обтянутый кожей, окантованный исчерченной царапинами бронзовой полосой, с умброном посередине — чашей размером с мой кулак. Я перевернул его. За чашей поперёк щита шла скоба. Кулак вошёл под неё впритык, костяшки пальцев прижались к бронзе. Я поднял щит перед собой. Верхним краем он прикрыл мой подбородок, а нижний оказался чуть ниже пояса.
Оружейник кивнул, вытер ладони о фартук. Вручил мне клинок: короткий — длиной от локтя до кончиков пальцев и ещё примерно пять сантиметров сверху. От рукояти клинок изгибался плавной дугой. Острие смотрело внутрь дуги: туда, куда сгибались пальцы. Заточка была только по внутренней, вогнутой стороне; снаружи шёл обух — тупой, толстый, в палец шириной, и вдоль него тянулся желобок.
Я провёл по обуху большим пальцем. Холодный, шершавый от старых царапин. Кромку трогать не стал. С клинком в руке я повернулся к двери. Полоса света прошла по вогнутой стороне клинка, легла на неё тонкой белой нитью — от рукояти до самого острия. На обухе свет не задержался. Сама кромка была матовая, серая, без блеска. Её точили много раз, и клинок от этого сточился внутрь: линия лезвия ушла уже явно глубже, чем задумал кузнец.