Бранд. Он посмотрел на мои руки, на лежавший у моих ног меч.
В валетудинарии снова закричал Катурикс. Сердце в моей груди пропустило удар. Я поднял меч, обтёр рукоять о тунику и вернулся к столбу.
Краем глаза заметил, что Бранд пошёл к северному крылу дома.
* * *
Снаряжение я стащил с себя у палуса и понёс в оружейную сам, все шесть предметов: поножи и манику сложил в щит, шлем повесил на локоть, меч и нож сунул подмышку, щит понёс в руках.
Во дворе встретил Рудольфа. Тот шёл от крыла начальства. Увидел меня, помахал мне рукой.
— Стой, Арн. Дай-ка погляжу.
Он взял у меня шлем, повертел его в руках, стукнул ногтем по тулье и послушал.
— Бронза добрая. Старая, но добрая.
Он замер у бортика пруда.
Из окна валетудинария во двор падал жёлтый свет. В окне двигались тени, и оттуда, из-за ставня, донёсся голос Катурикса. Торопливый, обрывистый. Катурикс говорил на незнакомом мне языке.
Рудольф покосился на окно.
— Живой ещё, — обронил он.
Я тоже посмотрел на окно и спросил:
— Что такое satis illi?
Рудольф повернулся ко мне.
— Где такое услышал?
— У ворот. Когда вернулись с арены.
— А-а.
Рудольф потёр ноготь указательного пальца.
— Satis — «довольно». Illi — «ему».
Я повторил вслух:
— С него хватит.
— Про лекарства это было сказано, — пояснил Рудольф. — И про рыжего. Лекарства, Арн, дорогие. Иные дороже коня. Хозяин их считает и попусту тратить не велит.
— Что значит, попусту? — сказал я.
— Попусту.
Рудольф хмыкнул.
— Наш хозяин человек расчётливый. Понапрасну не тратится. Кого поднять можно — на того лекарства и потратят: он после отработает, и на песке, и в кассе.
Рудольф повёл рукой в сторону валетудинария.
— А рыжий четвёртый день лежит с дыркой в бедре. Встанет — так не раньше, чем к весне, всю зиму жрать будет.
Он сплюнул себе под ноги.
— С него уже не вернётся. Напрасные траты.
— А если бы он выиграл?
— Тогда лечили бы!
Мне показалось: Рудольф удивился моему вопросу.
— Победителя лечат, Арн. Победитель — товар. Товар денежку несёт, в товар и вкладывают. Ты вот победи — над тобой всю ночь просидят и лекарств не пожалеют.
Он растянул губы: показал мне жёлтые зубы.
— Ты, Арн… живи, — сказал он.
Хлопнул меня по плечу и пошёл к воротам.
Я поднял железо и понёс его к оружейной.
Идти пришлось мимо валетудинария; дверь была приоткрыта, и оттуда потянуло уксусом. Под запашком уксуса ощущался и другой запах: сладковатый запах гнили. Я с таким уже сталкивался: под Каширой.
Монтажник Толик тогда замотал руку грязной тряпкой: пропорол ладонь арматурой. «До медпункта два километра. До свадьбы заживёт». Он смеялся, показывал руку мастеру. Через восемь дней у проходной висел лист с чёрной рамкой, и мастер обходил цеха — собирал деньги на венок.