Чуть левее, на низкой скамье у стены, сидели музыканты: двое с флейтами и один, держащий на коленях тяжелый бронзовый рог.
Ноги меня не слушались.
Наверху ели, пили, обмахивались веерами, переговаривались и сажали детей на колени. Тысячи людей занимались своими повседневными, мелкими делами. Жизнь шла своим обычным чередом, пока я стоял внизу, закованный в тяжелую бронзу, сжимал в руке изогнутый меч.
Я заставил себя: сделал шаг.
Под подошвой захрустело. Песок на арене был крупным, желтым, тщательно разровненным граблями — бороздка к бороздке. Я наступил на него, и ровный узор подо мной смялся.
Дальше по кругу песок был уже не таким ровным — его изрядно перепахали. Я различил на нём глубокие следы подошв, вдавленные пятки и длинные, тянущиеся к черному проему борозды. Там волокли тела: раненых или убитых.
Раскаленный песок жег сквозь тонкие подошвы, жар поднимался до самых колен. Сверху солнце пекло макушку прямо через бронзу шлема. По виску медленно, с остановками поползла капля пота, пока не добралась до челюсти.
С трибун тянуло чесноком, прокисшим вином и мочой — зрители сидели на своих местах с самого рассвета. Снизу, от самой земли, поднимался другой запах: сладковатый.
В шести шагах слева от меня лежал свежий песок. Его присыпали недавно. Служители поленились, и там из-под светлой присыпки проступило бурое пятно: запекшаяся лужа крови. По ней лениво ползали мухи.
Я обошёл её стороной.
От чёрного проёма ко мне двинулись двое в масках: кожаных личинах с длинными, загнутыми клювами и узкими прорезями для глаз. Клювы ритмично покачивались над песком в такт их шагам, делая их похожими на гигантских хищных птиц.
Всё это настолько походило на дурной сон, что я до боли сжал рукоять сики. Рукоять была тёплой и шершавой, ладонь ощущала каждую царапину на кожаной обмотке.
Двое прошли всего в трёх шагах от меня. Первый нёс на плече тяжёлые железные багры, второй тащил ведро, и вода с глухим звуком плескалась через край, падая на песок. Под масками их голоса звучали приглушённо. Они не взглянули на меня — пока я не был их работой.
Но на трибунах люди спокойно жевали. В третьем ряду напротив меня мужчина в бурой тунике машинально отламывал хлеб и передавал куски соседу, даже не глядя вниз. Рядом с ним женщина лениво обмахивалась подолом своей одежды. Чуть выше сидел старик и дремал, уронив подбородок на грудь.
У самого барьера стояли менялы с лотками на ремнях, перекинутых через шею. К ним сверху тянулись руки, сжимающие в руках монеты. Один из менял поднял голову, смерил меня равнодушным взглядом от сандалий до гребня моего шлема, отвернулся и бросил соседу пару коротких слов. Тот хмыкнул и небрежно махнул рукой в сторону чёрного проёма.