Я почувствовал, что рукоять скользит. Вытер ладонь о бедро и взял её снова. От моей стопы до колена Квинта три шага — дистанция для рывка. Я посмотрел на свой клинок. Потом на его шею. Потом опять на навес.
Во рту пересохло.
На трибунах орали. Правый сектор требовал одного, левый — другого. Какой-то мальчишка на четвёртом ряду вскочил на скамью и истошно завопил, но его тут же дёрнули за подол туники, стянули вниз.
Тот, кто сидел под навесом, закончил свою речь и повернул лицо в сторону арены.
Он поднял руку. Повёл её ладонью вбок.
Я не разглядел, куда показал его большой палец: рука прошла через тень.
Судья подошёл к моему противнику и легко, почти небрежно, коснулся жезлом его плеча.
У меня дрогнули колени — я едва устоял, переступив с ноги на ногу.
Вердикт вынесен.
Будет жить.
Квинт опустил руку. Его голова пошла вниз, шлем почти коснулся песка, а плечи затряслись.
Пальцы разжались, и сика чуть не выпала из моей левой ладони. Я судорожно перехватил рукоять, прижав локоть к боку.
К побеждённому подошли двое служителей. Квинт отстранился от них, встал сам; тяжело качнулся и побрёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой. Голова опущена. Служитель понёс за ним щит и меч — второй пошёл позади, старательно затирая ногой следы тёмных капель на песке.
Я смотрел Квинту в спину, пока он не растворился в темноте прохода.
Ко мне подошёл третий служитель и стянул щит с моей правой руки. Пальцы под скобой будто бы свело судорогой. Я разогнул их по одному. Служитель унёс щит к барьеру.
По лестнице от почётного навеса сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Он протянул её мне обеими руками, словно святыню; умчался обратно, перепрыгивая через ступени. Я проводил его взглядом. Он добежал до своего места, сел на ступеньку и замер, глядя на песок.
Я сжал ветвь в правой ладони. Листья оказались жёсткими и прохладными. Я поднял пальму над головой.
И тогда на меня обрушился рёв зрителей: он обрушился сверху, всей своей многотысячной массой, и будто физически вошёл мне в тело — через руку, через ветку, через тяжёлую бронзу.
На трибунах вскочили с мест. Встали не все, а лишь клин из пяти рядов слева от навеса — там, где сидела беднота в грубых, дешёвых туниках. Они орали, махали руками над головой, а один из зрителей в экстазе сорвал с себя шапку и швырнул её вверх.
Мужчина в первом ряду — тот самый, что перед боем показывал мне три пальца, — вскочил и запустил в меня чашей. Она не долетела, с глухим стуком ударилась о песок в пяти шагах и покатилась. Мужчина перегнулся через барьер и гневно заорал. Лицо его стало багрово-кирпичным, рот перекосился, а на подбородке заблестела слюна. Проиграл ставку?