Я заметил: на одном кресте болтался кусок верёвки, которым четыре года назад привязывали руки беглого раба перед казнью, — кожаный, задубевший, почти чёрный. В пыли под крестом — белое пятно: кость стопы. Маленькая. Упала и лежит у основания столба. До сих пор никто не убрал.
Охранник впереди нашей колонны шёл спокойно. При виде крестов не замедлил шаг. Местные жители — те, что шли в сторону города с корзинами, — на кресты не смотрели. Для них кресты давно стали частью дороги. Как мильные камни, как ларарии у перекрёстков.
Я помнил, что Красс так и не отдал приказа снять с крестов тела. Чтобы помнили.
Вот что значит помнить.
Помпей победил пиратов за сорок три дня. Охранник у костра этим гордился.
Красс выставил шесть тысяч крестов — и через четыре года эти кресты стали просто пейзажем. Их видели. Но о них словно позабыли. Память у людей работала избирательно.
Рудольф шёл рядом со мной. Помалкивал. Я считал столбы машинально, потом поймал себя на этом и перестал. Помнил цифру — шесть тысяч.
Поправлял на поясе верёвку. Болел волдырь на левой ноге.
Капуя — вот она: за поворотом.
У западных ворот колонну остановили: охранник поднял руку — пленники встали. Я огляделся. Увидел двоих стражников у арки ворот с копьями — между ними человек в тёмной тунике с деревянной табличкой и стилом в руке. Он сидел, наклонив голову; что-то записывал. Писец.
Ворота за спиной писца были массивные: каменная арка в два человеческих роста — по бокам выступы крепостной стены. Я заметил, что кладку у основания этих выступов недавно ремонтировали. Камень там выглядел светлее, чем камень в кладке на уровне моего лица. Его уложили поверх старого лет двадцать назад, не больше: известь ещё не успела потемнеть до цвета основной кладки.
Колонна пленников замерла. Только Рудольф не остановился. Он пошёл дальше: уверенно, хоть и слегка торопливо. Охранник взглянул на него… но не остановил. Я пошёл рядом с Рудольфом — туда же двинулись и другие пленники: нас связывала общая верёвка. Мы замерли только около писца.
Я удивлённо вскинул брови. Наблюдал за тем, как Рудольф склонился к голове писца и заговорил: на латыни, спокойно. Ни суетливых жестов, ни спешки. Писец поднял голову, посмотрел на Рудольфа, ответил. Я снова ничего не понял: латынь. Понял только одно словно: Рудольф назвал своё имя. Писец задал Рудольфу вопрос. Рудольф ответил несколькими словами.
Потом писец отошёл к стене, где на крюке висел свиток. Развернул его — длинный, по краям замусоленный, в нескольких местах надорванный и подклеенный. Песец поводил пальцем по строкам. Сверху вниз, неторопливо.