Бушующий за рифом осенний шторм до якорной стоянки докатывался лишь рокочущими отголосками, заставляя дремавших в гамаках ветеранов тревожно ворочаться с боку на бок. Ниже, под плиты главной бронепалубы, звуки шторма уже не проникали. Сюда и рев собственных орудий доходил едва-едва, почтительно замирая у двери с нарочито скромной обшивкой из бамбуковых плашек… с парой часовых. Впрочем, как шутили в проектном бюро, конкретно эту дверь можно было бы обтянуть хоть кожей с пениса крокодильчика, на общей стоимости корабля это бы практически не сказалось.
В том же стиле исполнили помещение за дверью. Стол из морёного дуба, три кресла… спокойной деловой тон, никакой кричащей роскоши. Шкафы для бумаг вдоль стены так вообще щеголяли утилитарно-серой казенной сталью, за годы службы хозяин кабинета привык именно к таким и не видел причин изменять удобству ради показного вида. За эстетическую, а также историческую и духовную составляющую отвечал стоящий в нише миндалевидный красный щит с полустершимся рисунком. По семейной легенде оный щит был еще задолго до Перехода вручен отличившемуся ратнику лично князем Владимиром Ясно Солнышко то ли на Куликовом поле то ли на Каванакадзима, с чего и началась полная воинской славы история рода Трубачевых-Маэда. Кроме щита, о войне здесь напоминала еще большая, на две трети стены, карта Архипелага и разбросанные по столу белые прямоугольники шифрограмм. Последнюю бросили поверх остальных меньше минуты назад. Теперь адмирал Океана, заложив руки за спину, буравил взглядом карту, вернее, верхнюю часть ибо тянуться самому было неудобно, а звать ради такой мелочи адъютанта — как-то не с руки.
На тихо щелкнувшую позади дверь он внимания не обратил. Входить подобным образом — без почтительного стука и предварительного доклада — могли себе позволить лишь пятеро, а одного из них он как раз и ждал.
— Что, Ваня, — причину адмиральской задумчивости вошедший разгадал с полувзгляда, — хочешь взлететь к потолку, да пузо не пускает?
— Есть такое в нашем роду, любим объемами прирастать. Зато ты Арнольд, все такой же столб мосластый, как в молодости. Как только нырять умудрялся на этих ваших консервных банках, там же с местом еще хуже, чем на эсминцах…
— Всякое бывало. Знаешь, на чем я начинал⁈ Эскадренный погружаемый крейсер «Синяя Акула», двадцать восемь узлов надводного хода под турбинами. Редкостной ублюдочности был проект, сколько хороших ребят на них утопло, до сих пор вспомнить страшно. Но вот чего не отнять, места там внутри было дохрена. Ибо раз сказано «крейсер», то каюты и прочее нарезали по крейсерским нормам.