Баночки с едой для него есть в холодильнике, я всё показала няне.
Одеваюсь, прощаясь с Лерой, ее тоже приходится оставить дома. Детей в клинику не пускают. Можно, конечно, еще раз попросить Влада помочь, но злоупотреблять его положением не хочется. Вспоминаю про бывшего одноклассника и невольно подтягиваюсь, бросаю взгляд в зеркало и тут же перехватываю ревнивый — мужа. Словно он понял, почувствовал.
— Я справлюсь, не волнуйтесь, — убеждает няня, покачивая сына на руках, — такие прекрасные детки. Езжайте спокойно.
— Я отвезу тебя, — предлагает Артём, но я категорически против.
— Занимайся делами Василисы в клубе, я беру больницу на себя. Такси прекрасно меня довезет.
Артём молчит, но взгляд его красноречив.
Он недоволен раскладом, но ничего не может поделать.
Он давно потерял право что-то решать за меня.
В такси я располагаюсь на заднем сиденье, здороваюсь с таксистом.
По ходу дела еще разговариваю с мамой, рассказываю ей обо всем.
— Мам, подожди минутку…
Я отвлекаюсь, когда вижу, что сумка оказалась расстегнутой и из нее что-то упало.
Дневник.
Дневник упал и раскрылся.
Поднимаю его, хочу закрыть. Я не хочу читать.
Я обещала себе сохранить приватность дочери.
Но вижу одну фразу — и весь мир глохнет.
В трубке шум, мама говорит “алло, алло”, пытаясь понять, куда же я пропала.
А я ничего не вижу, не слышу. Меня просто парализовало.
Ведь фраза, которую я увидела мельком, впилась в мозг каленой иглой.
Это фраза… она убивает:
“Я поняла, что не люблю маму, хочу, чтобы моей мамой была Аделина…”
Глава 17
Это ничего не значит! Это ничего не значит!
Это просто слова маленькой девочки, которая запуталась, которой одна взрослая гадина запудрила мозги.
Я же не дура, я понимаю это.
Василиса — ребенок. Да, ей уже четырнадцать. Сейчас. Тогда было тринадцать.
Я не замечала у нее проблем переходного возраста, с которым сталкиваются все родители подростков.
Что там говорить, я сама была для моей мамы той еще проблемой: бунтарка, отстаивала свои границы, волосы покрасила в зеленый цвет, причем зеленкой, потому что другой краски тогда не было.
Мама и отец, который еще был жив, со мной намучились. Сейчас я их хорошо понимаю.
И я не буду ругать свою дочь за эти слова.
Даже несмотря на ту боль, которую они мне причиняют.
Когда она это написала?
Явно не сейчас.
Я не стала смотреть, когда была сделана запись. И не буду сейчас спрашивать ее ни о чем.
Моя девочка, моя талантливая зайка больна, ей плохо.
Может быть, потом, когда она снова встанет на ноги… когда снова сможет выйти на лед, мы поговорим об этом.
Но точно не сейчас.