— У нее получилось, — кивнул я. — Несчастная невинная девушка, столкнувшаяся с предательством и жестокостью ого, кого она любила, и всех остальных. А какой она на самом деле была? Мне сказали, что она была очень верующей?
— Никогда не интересовался, — пренебрежительно пожал плечами потомок священнослужителей и атеист. — Верит ли человек — это его дело. Мне, лично, подпорки не нужны.
— Значит, сказать ничего не сможете, — констатировал я, пропуская мимо ушей явный вызов. Артист прав — верить или не верить, личное дело человека. Себя я считаю верующим, пусть из меня и неважный христианин. А вступать в дебаты — какой смысл?
Василевский наморщил лоб, и вдруг вспомнил:
— Разве что — Мария Львовна как-то сказала, что Лариса поступила очень мудро, заставив Карандышева себя убить. Если бы она покончила с собой, то взяла бы на душу страшный грех. А теперь грех останется на несостоявшемся женихе. Глупость, разумеется, но что взять с зашоренного человека, тем более, если это женщина?
Глава двадцать первая Недворцовые тайны
Василевского я отпустил, но настрого предупредил, что он, покамест, под домашним арестом и город покидать не имеет право. И протокол допроса еще потребуется подписать, но это позже.
Актер, разумеется, и так бы никуда не делся без паспорта, но лучше еще разочек о том напомнить. Выпроводив узника, подошел к Ухтомскому, печально сидевшему за столом. Понятное дело, приставу не улыбалось торчать здесь в одиночестве. А время-то уже к вечеру, а городового, что должен подойти, до сих пор нет.
— Антон Евлампиевич, составить вам компанию? — поинтересовался я. Вытащив часы, глянул на циферблат. — Мне до конца рабочего дня еще полчаса осталось, могу вместе с вами немного поскучать. В суд возвращаться уже смысла нет, а домой идти неудобно. А так, вроде бы и при деле.
— Вот ведь, все не могу привыкнуть — как вы странно выражаетесь,
— А что я не так сказал? — удивился я.
— До конца рабочего дня… Никогда такого не слышал.
Я тоже такого выражения здесь не слышал, хотя выражение «рабочий день» уже появилось. Но это детали. Поэтому, только глубокомысленно повел плечами и сделал умное лицо.
— Да, забыл вам сказать, — спохватился Ухтомский. — Я, когда от его высокоблагородия исправника шел, кухарку вашу встретил. Спросила — не увижу ли я Ивана Александровича? Мол, коли увижу, передать ему, что она немножечко задержится. Но чтобы его благородие не сомневался, ужин она приготовила, все в печке, она все быстренько сделает и накормит. И, чтобы ваше благородие яичницу на ужин не жарил.
Ухтомский произнес про мое благородие и про яичницу с ехидцей в голосе. А ведь для старого служаки ехидность-то не слишком-то характерна. А яичницу я вчера ел, пусть Анька не волнуется, пока не хочется. Впрочем, если кухарка задержится, то можно и яичницу сотворить. Не в печку же моему благородию лезть, заслонку отодвигать? Но я после ужина собирался к Аленке. Не зря же горничная вчера заходила. Но насчет ужина уговора не было, так что, лучше поужинать дома, а только потом идти в гости.