— Я не прошу тебя ни о чём, — решилась я. — И Штейну можешь рассказать всё, что слышала. Ничего секретного я тебе не говорила. Только одно запомни: я не сумасшедшая. Ты и сама это видишь. И если я когда-нибудь отсюда выйду, я из тех, кто не забывает ни зла, ни добра.
Дуняша медленно кивнула, после чего закинула тряпку в ведро, взяла поднос с грязной посудой и уже будучи на пороге обернулась.
— Вам бы поспать, Александра Николаевна. А я вечером каши погуще принесу, и два куска хлеба, скажу, что Карл Иванович разрешили.
Дверь закрылась, лязгнул засов. Я легла на кровать и откинулась на подушку, закрыла глаза и начала мысленно достраивать план второго этажа.
Вечером, как и обещала, Дуняша принесла кашу погуще, а не жидкий клейстер, что был с утра. К каше прилагалось целых два ломтя чёрного хлеба и кусочек сахара. Я съела всё и впервые за день почувствовала, что сыта, перестало тянуть в желудке, даже задышалось будто легче.
— Спасибо, — искренне поблагодарила я её.
Дуняша ждала пока я закончу есть, после чего забрала посуду и снова задержалась у двери. Выглянула наружу, проверяя, не подслушивает ли кто в коридоре.
— Александра Николаевна, — прошептала она, обернувшись ко мне, — вы сказали, у меня воспаление. Это правда дурно?
— Да, если не лечить.
— А чем лечить?
— Тёплое помещение, покой и хорошая еда. Горячее молоко с мёдом. Горчичники на грудь. От жара… — я помолчала, вспоминая, было ли в этом времени жаропонижающее, и откуда-то из глубин памяти всплыло: — порошок с салицилом.
Она помолчала, прикусив нижнюю губу.
— У нас прислуге болеть не положено, — выдохнула тихо. — Заболеешь и мигом рассчитают. А ежели меня рассчитают, куда я? Ни родни, ни угла. Батюшка помер, матушка ещё раньше. Я из приюта сюда попала, по направлению.
— Дуняша, если есть возможность, попроси несколько дней отлежаться. Тебе жизненно необходим отдых. Сейчас сходи на кухню и выпей тёплый отвар.
Она ушла, унеся с собой горящую керосиновую лампу, засов лязгнул в последний раз за этот бесконечный день.
Темнота заполнила палату. За окном мерцал газовый фонарь, он едва слышно и нудно свистел, и его мертвенный свет ложился на стену косой решёткой. Откуда-то сверху доносился размеренный, как маятник, раздражающий меня стук. Кто-то на втором этаже бился головой о стену? Или раскачивался на стуле? Звук повторялся и повторялся, и я с силой заставила себя отрешиться от реальности, мысленно вернувшись к своим чертежам.
Глава 2
Утро второго дня в лечебнице я встретила, как самая настоящая заключённая — с единственной мыслью о побеге.