Глава 1. Отрицательная плавучесть Вибрация пришла не сразу. Сначала был звук — глухой, утробный толчок, словно под фюзеляжем огромный морской зверь ударил хвостом в обшивку. Марина Воронцова почувствовала это костями раньше, чем приборы успели среагировать. Секундой позже левый двигатель захлебнулся, и кабина наполнилась истошным, ритмичным воем аварийной сигнализации. — Левый встал, — голос Марины прозвучал пугающе ровно, почти буднично. Она не смотрела на Артема, но периферийным зрением видела, как его тяжелые, узловатые пальцы мгновенно вцепились в штурвал. — Вижу, — хрипнул Савельев. — Помпаж. Майя, действуй по чеклисту. Огонь! Марина не вздрогнула. Напротив, в этот момент, когда мир на высоте одиннадцати тысяч метров начал рушиться, она ощутила странный прилив ясности. Ледяная корка, которой она обрастала последние три года, наконец-то стала её броней. Внутри всё затихло. Исчезли мысли о матери, о нераспечатанных письмах из юридической конторы, о вязком чувстве вины, которое обычно душило её по утрам. Остался только алгоритм.Её руки двигались с балетной точностью. Переключатели щелкали, отсекая подачу топлива, активируя систему пожаротушения. — Пожар ликвидирован, — доложила она через полминуты, которые для всех остальных на борту превратились в вечность. — Тяга на правом сто процентов. Держим горизонт. — Запрашивай Рейкьявик, — Артем тяжело дышал. Марина заметила, как на его виске вздулась синяя жилка. — Мы не дотянем до Парижа на одном движке с такой вибрацией. Эта дрянь разнесет нам плоскость. Марина уже тянулась к тангенте связи. — Iceland Control, Aeroflot 2511, Mayday, Mayday, Mayday. Engine failure, proceeding to Keflavik…* (Диспетчерская служба Исландии, Аэрофлот 2511, сигнал бедствия, сигнал бедствия, сигнал бедствия.Отказ двигателя, следуем в Кефлавик). Её голос, холодный и чистый, как арктический лед, разлетался над темными водами Атлантики. В этот момент она была почти счастлива. Только здесь, на грани катастрофы, гравитация переставала давить на неё с прежней силой. *** Давид Элиас ненавидел алюминиевые коробки.Для него, человека, который понимал душу камня и статику сводов, полет был актом высшего безумия. Как можно доверять свою жизнь законам Бернулли, когда под тобой — пустота? Он сидел в кресле 14А, вцепившись в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. Его руки, привыкшие к шершавой поверхности песчаника и холодному металлу реставрационных инструментов, сейчас казались ему чужими, бесполезными. Когда самолет содрогнулся, Давид