— Друг мой, Владалев! — услышал я знакомый голос.

Быстро выглянув в одно из окон, которое, скорее, можно было бы назвать больницей, я ответил своему, вроде бы как, пока ещё приятелю:

— Гильермо, ты когда, наконец, выучишь моё имя? Или мне называть тебя, допустим, Гаверма?

— И тогда мне придётся тебя убить в поединке. Я немного уже знаю твой родной язык и понимаю, что такое Говнермо. Ты пустишь нас внутрь? — спросил генуэзец.

Я всё равно сомневался. Логично было бы, чтобы генуэзцы всё-таки сохраняли и со мной отношения, и с Византией, у нас долгосрочные планы по взаимовыгодному сотрудничеству. А это может быть только в том случае, если старая власть останется таковой. Иначе, весьма вероятно, что придут венецианцы.

Да, уже где-то под Влахерскими воротами происходит бой. Новый Императорский дворец, возможно, подвергается разграблению. А всем тем воинам, которые были в крепости Голота, которые уже совершили свой подвиг и разбили часть европейцев, чтобы добраться и ударить практически в тыл европейцам, нужно минут тридцать, не меньше. Ведь пушки туда тоже должны уйти.

Я не могу рисковать своими воинами. Поэтому у них будет тактика «наскочил-отошёл». Но отход должен быть именно с выводом противника на те самые три пушки. Там же должны стоять пехотинцы. Я уже практически уверен, что всё получится, тактика уже показала себя более чем уданой.

— Друг мой, Гильермо, не обижайся на меня. Но, я думаю, что ты бы на моём месте также сомневался. Если ты хочешь помочь, то расставь своих воинов вдоль стен дворца, а также поставь возле входа. Я впущу лишь часть твоих воинов, чтобы они имели возможность стрелять из окон. Но это будет только двадцать арбалетчиков, — принял я половинчатое решение.

— Аксуха ударил! — сообщили мне, вновь передавая информацию по цепочки живых ретрансляторов.

— Так что, друг мой? — поторопил я генуэзца. — Ты со мной?

— Для того и пришёл, друг мой русский. Мне порой кажется, что единственные мудрые люди в этом городе — это мы с тобой. А умные люди должны держаться вместе, — прокричал Гильермо.

И ведь не поспоришь.

Поговорив с Гильермо Понти, я пошёл навестить Евдокию, чтобы в том числе немного её успокоить. Не всё так ужасно, как наверняка рисуется в воображении женщины. Мы могли бы сейчас держать оборону против сотен разъярённых византийцев, которые хотели бы разорвать на части малолетний плод греха, Алексея. Уверен, что найдётся тот, кто уже будет во всё горло кричать, что ребёнок был не от Мануила. Если об этом ранее говорили втихую, разнося сплетню, то сейчас наступил тот момент, когда можно говорить всё… пока не найдётся тот, кто вырвет язык и перережет глотку говорунам.