От болезни, о которой Вы пишете, я с удовольствием возьмусь лечить Вас и, конечно, не вылечу; принимаю я ежедневно от 12 до 13 часов, для литераторов же мои двери открыты настежь день и ночь. В 6 часов вечера я всегда дома. Пишу это на случай, если будете в Москве и не побрезгуете поболтать с прозаиком о текущих делах (о Болгарии, чиншевиках, элеваторе, о кавказском транзите и проч… Нужно было потратить много времени и хитрости, чтобы украсть для Вас свою харю – вот причина, почему я опаздываю ответом на Ваше прелестное письмо. Украденную харю посылаю».

Не с каждым Антон Павлович стал бы обмениваться фотокарточками.

Увы, сегодня имя Трефолева крепко позабыто. Что поделать, слава – вещь капризная. И при жизни и, тем паче, после смерти.

Дом же, где жил этот примечательный поэт, вошел в историю еще и тем, что в нем в начале прошлого столетия располагался так называемый «Общественный клуб» – довольно злачное место, в котором процветали пьянство, танцы и карточная игра – словом, все то, что ненавидели Трефолев и его приятели.

Судьбы домов, случается, еще сложнее и многообразнее судеб людских.

* * *

Книга же, кстати говоря, всегда была в почете у жителей города. Сохранилось описание типичного ярославского книготорговца (в славе своей мало уступающего половому-земляку): «Букинист уже и по своему наружному виду существенно отличается от других разносчиков. Одет он, правда, так же, как они, в суконный кафтан, большею частию синего цвета, и подпоясан кушаком; но разница, и весьма важная, доказывающая, что он по образованию стоит выше других разносчиков, заключается в его обращении, манерах, а также и в подстриженной бороде. Поступь его, ухватки и разговор являют человека, понимающего важность торговли, которою он занимается, торговли, удовлетворяющей не суетным потребностям роскоши и не пошлым требованиям вседневной жизни, но высоким требованиям ума и души. Он не балагурит, а ведет себя тихо, скромно и с должною сану своему важностию».

При этом букинисты, разумеется, были такими же отважными предпринимателями, как и ярославцы-представители других торговых промыслов. В частности, один из них, Иов Герасимов, рассказывал, что бизнес его поднялся благодаря большому наводнению, случившемуся в 1824 году. В то время в Синодальной типографии оказалось множество затопленных, казалось бы, безвозвратно испорченных томов. Этим и воспользовался начинающий книготорговец: «Все книжники боялись и подступиться к этим книгам, потому что многие из них совсем смокли и слежались, как кирпичи, да и не знали, какую цену давать за них, ведь тут их смоченных-то было на несколько тысяч. Я тогда был еще молодой и смелый. Вот и пошел и говорю: я слышал, что здесь продаются моченые книги, если угодно, так я куплю их. – А сколько ты дашь? – спрашивают. – Да вот, – говорю, – есть у меня сто рублей, отдам последние, может, я выберу что, а может, и свои денежки потеряю. – Там подумали, потолковали что-то между собою, да и велели забирать. Вот я и принялся их возить. Больше десяти возов вывез. А сколько же мне пришлось и выбросить их, и как жалко-то было… Посмотришь, бывало, книга хорошая, денег стоит, а развернуть никак нельзя, – вся слепилась. Ну, значит, и бросай ее. Все же, слава богу, я много выручил на них, наверно, не могу сказать сколько, а, должно быть, не одну тысячу выручил; с этой покупки я и жить пошел. Вот тогда книги-то ценились не по-нынешнему».