— Ушел к себе, велел не беспокоить. Митрофанов сидел в приемной. Сидел-сидел, потом до лопуха дошло, что метка с час вообще не двигается. Поскребся. Никакой реакции. Приоткрыл дверь, сунул нос. Пусто. И что самое интересное, сканеры ничего не засекли.

В этом-то, с точки зрения Мэри, ничего интересного не было. Зря, что ли, его высочество в последнее время взял моду шушукаться с Рори О’Нилом? Вот уж кто ломовик-затейник, прости, Господи!

— Ладно, я все поняла. От меня ты чего хочешь?

— Маш, ну у тебя ведь есть номер резервного коммуникатора? Который, типа, супер-пупер личный и секретный. Есть-есть, что я, тебя не знаю? Ты только выясни, все ли в порядке… а с меня — коньяк!

Даниил редко кого-то умолял, но если доходило до дела, получалось у него это виртуозно.

— Разоришься на коньяке, Терехов, ох, разоришься! Это если я еще возьмусь помогать вам, остолопам. Могу, кстати, и не взяться. В целях профессионального обучения и чтобы впредь соображали быстрее.

— Ничего, коньяк я с Митрофанова стрясу. Мария Александровна, ну хватит уже, ну время дорого, что ты из меня жилы тянешь?

Мэри вздохнула и, отвернувшись от капитана, ткнула соответствующий сенсор на браслете.

* * *

Пять лет назад.

— Вы уверены?

Константин медленно поднялся из-за стола, жестом предлагая Софии Гамильтон оставаться на месте. Покосился на «Семью». Поймал себя на том, что немного странно и, пожалуй, волнующе — видеть в одном помещении обнаженный портрет и строго, с большим вкусом одетый оригинал.

— Совершенно уверена.

— И что, по-вашему, надо делать? Что могу сделать лично я? Ведь вы пришли ко мне не просто поделиться подозрениями?

Если эта дама думает, что у Марии постармейский синдром, пусть думает так и дальше. А может быть, и он тоже имеется, просто одно на другое наложилось.

— Разумеется, — от Софии не укрылся ни взгляд, брошенный на картину, ни еле заметное передергивание плечами, и она почти против воли улыбнулась. — Мэри нужна работа. Нормальная работа, не синекура в каком-нибудь благотворительном фонде. Конечно, выполнять особые поручения вашего высочества жена и мать не сможет, это, как выражается мой зять, ясно даже и ежу. Однако вы, я думаю, сумеете найти должное применение ее неуемной энергии. Иначе в один далеко не прекрасный — и, боюсь, довольно близкий — день мою внучку найдут в ее кабинете с выпавшим из руки пистолетом и мозгами, украшающими стены.

— Сомнительное украшение, — поморщился Константин. — Хорошо, миз[1] Гамильтон, я все понял. Можете быть уверены, в самое ближайшее время я приму свои меры по прекращению этого безобразия.