Объявить себя врагом империи, значит спустить в унитаз все усилия, что были приложены с первого дня в этом мире. Сдаться, означает попасть в руки марионетки Озаренного и оставить оборону обезглавленной перед наступлением врага.
— Основание? — склонил я голову, разглядывая Вербовщика.
— Убийство аристократа, — безопасник позволил себе легкую улыбку.
— Это дело полиции, а не внутренней безопасности.
— Нет, если это было сделано с использованием темных сил.
— Извините, — вмешался Федоров. — Но я не понимаю, при чем тут я.
Верно мыслит. При любом раскладе Федоров нужен здесь, а без меня они как-нибудь да обойдутся. Только вот капитан не знаком со сложной системой местных подковерных говнометательных интриг. И не понимает, что никакого обвинения тут нет, а надо просто хоть и на время, но убрать нас с доски.
— С этим мы разберемся, — ответил Вербовщик Федорову. — Если вы не виновны, то следствие это подтвердит и вам не о чем волноваться.
— А о каком использовании темных сил вообще идет речь? — спросил я.
— Барон Тютчев. Припоминаете такого? Вы жестоко убили его, призвав на помощь силы Бездны.
Оуч. Ну ладно, может быть обвинение тут и есть. А если учесть, что Озаренный был там лично, то и доказательства у них могут найтись.
Глава 11 Амбер — один. Кайос — ноль
Антимагические оковы щелкнули на моих запястьях. А затем что-то больно впилось в шею. И в этот момент я почувствовал глобальное, всеохватывающее ничего. Ни связи с Потоком, ни энергии искры, ни связи с глазами Амбера. Ничего.
Вернулось давно забытое чувство, когда я был простым смертным. Внезапно.
— Потянешься к шее, — произнес Лев Павлович, — получишь в голову кое-что потяжелее.
— И в мыслях не было, — улыбнулся я.
— Все, грузите их.
Нас запихали в броневик в окружении дюжины имперских стражей, а затем мы покатили по мощеной дороге в сторону империи.
Я закрыл глаза и сосредоточился, хотя бы чувство времени и пространства никуда не делись. Это навык, а не приобретенная способность. Но везли нас далеко и долго, в самое сердце имперских земель.
Затем мешок на голову, час пешком, шум реки справа, запах хвои и каких-то цветов, который сменился скрипом половиц и затхлостью.
Мешок сняли, когда мы с Федоровым оказались в просторной камере из каменных блоков. Решетки не было, вместо нее появилась полупрозрачная пелена. Она же покрывала и все стены, пол и потолок. Ни дверей, ни окон, на той стороне лишь старые светильники, да грубая деревянная мебель.
Стражи ушли, оставив нас вдвоем. А вернее, втроем.
— Оп-па, — послышался знакомый голос. — А ты задержался.