— Собственными руками, — проронил Каппа.

— Ну не жопой же! — прочавкал удивленно Рэк. — Руками, само собой! И револьвером… да, командир?

Не обратив внимания на их слова, глядя на продолжающих стоять на вершине холма сдающихся Высших, я вспоминал, торопясь поймать эту волну памяти и максимально процедить:

— Короче… все шло медленно и правильно. Долгая затяжная война за ресурсы и территории… война в шелковых перчатках и по каким-то сраными сложным правилам — важные шишки сидят в кипятке по горло и треплются о девках часа четыре, прежде чем минут пять потратить на обсуждение действительно важных дел…

— А затем Первому это надоело? — предположил Рэк.

— А затем убили его дочь, — ответил я. — И в этот момент все происходящее для Первого стало максимально личным. В тот день он спятил. И возомнил себя им…

— Им?

— Богом, — отозвался подавшийся вперед Каппа, забывший про свисающий из стальных пальцев кусок жареного мяса.

— Да… Потеряв дочь, Первый попытался утешиться старинным способом — чтением одной из древнейших книг в истории. Книга в черной обложке… книга, где рассказывается о боге, что создал все сущее, включая саму планету. Книга про бога, что послал свое дитя на землю, но злые гоблины не вняли проповедям и распяли посланца на кресте…

— Я знаю эту книгу! — кивнул Каппа.

— Это просто мои догадки… но в те дни я как раз появился в Атолле… плюс минус… не могу вспомнить точно… но либо незадолго до гибели его дочери, либо сразу после. Как только единственная дочь перестала жить, он, не признавая ее смерти, перестал играть по правилам. Атолл начал убивать… Атолл начал устраивать массовые расправы наркокартелей, рыбацких флотилий… мы атаковали даже мирные компании, что посмели избавиться от токсичных отходов старинным образом — выкинул в океан и забыл. Кровь лилась рекой, один за другим противники исчезали, а Первому все было мало. А я… я всегда считал, что от гнили надо избавляться решительно… Меня напрягало лишь одно — все более частые разговоры о том, что его невинная дочурка изо всех сил пыталась спасти умирающий мир и населяющих его грешников, но ей не позволили… ее убили… Он приравнял ее к погибшему на кресте сыну божьему… и наверняка только поэтому не позволил несчастной девке наконец-то прекратить дышать… Он говорил и говорил… сравнивал и сравнивал… а я все думал, глядя на него — ты ведь, сука не, всерьез, да? А затем ее распяли по-настоящему — там на Формозе… Говорят же — не желай слишком сильно, а то сбудется! Он мечтал — и ее распяли. Бедная сука…

— Вы вытащили ее.

— Да. Он отправил меня и команду в Формоз. Мы вытащили это… что уже нельзя было назвать кем-то… кусок истерзанного и оскальпированного мяса… только из жалости это существо следовало прямиком отправить в крематорий или хотя бы скормить кому-то… поверь — в том треснутом простреленном котелке давно уже не было никого, кто хотя бы ощутил боль… Но мы потратили уйму сил и времени, чтобы пробиться в первое и некогда образцовое глобальное убежище и вытащить ее еще живой. Мы вернули ее… но он уже успел увидеть, как ее распинали и терзали… Это событие с распятием дочери на кресте добило его… он съехал окончательно. Хорошо, что главное уже было сделано. Убежища одно за другим закрывались, планета пустела на глазах… пустела и оживала одновременно… Все пошло по накатанному, и от него, как и от меня, уже мало что зависело — главное, стоять в сторонке и не мешать. И я наблюдал… забыв обо всем, в те дни я, свесив ноги, сидел на открытой трап-рампе барражирующего дирижабля и жадно наблюдал за опустевшей планетой… я бродил по пояс в жидкой грязи по затопленным речным берегам и все ждал, когда начнут светлеть вязкие ядовитые воды… понятно, что нихрена я не дождался. Исцеление не приходит так быстро. Зато я умудрился просрать момент, когда Первый решил избавиться от самого себя — как он поступал со всеми и всем, что хоть раз подводило его…