Фрунзе слушал меня очень внимательно, мотая информацию на пышный ус. Умный же человек, которому кружит голову приоткрывшаяся дверь в иные миры, но при этом понимающий, что жить и трудиться ему предстоит там, где он родился, ибо иначе невместно.

— Да, товарищ Серегин, — хмыкнул он, — воистину, век живи, век учись… А мы-то тут думали, что крестьянское дело пусть тяжелое и хлопотное, но простое до невозможности. А тут вон оно как получается.

— Простым это дело можно считать до тех пор, пока пашет мужик сохой на лошади, в лучшем случае однолемешным плугом в парной упряжке, и хорошим урожаем считается сам-пять, а рекордным сам-десять, — ответил я. — А вот когда тот же крестьянин сидит на тракторе мощностью в пятьсот пятьдесят лошадиных сил и пашет плугом о восьми лемехах на ширину косой сажени, да вдобавок на его стороне вся мощь химической науки, да и речь идет об урожаях от сам-тридцать до сам-шестьдесят — тогда дело у него получается сложным, и даже очень, примерно как у доктора, главная задача которого — не навредить. Именно поэтому на всех высокоразвитых мирах рекомендации экобиологов имеют силу закона, как и советы социоинженеров. Если их не соблюдать, то потом плохо будет всем, даже тем, кто поначалу посчитает себя в выигрыше.

— Насколько я понимаю, — сказал Фрунзе, глядя в окно на раскинувшийся внизу порт, Черное море и Воронцовский маяк, — неукоснительного следования этому правилу можно добиться только при социалистической системе хозяйствования, а при капитализме каждый крупный землевладелец-латифундист будет действовать исключительно в своих собственных интересах, игнорируя любые запреты.

— Вы правы, но лишь отчасти, — ответил я. — помимо социализма, неукоснительное исполнение законов обеспечивает абсолютная монархия, в которой самодержец стоит над всеми партиями и классами, а не является предводителем отряда помещиков и капиталистов. Также матроны, то есть предводительницы, диких эйджел, у которых вообще нет никакого государства и, следовательно, законов, в подобных случаях заключают соглашения «ради общего блага». Они живут во много раз дольше обычных людей и мыслят совершенно иначе. Для большинства власть имущих из человеческой популяции пятьдесят лет — это почти вечность, ибо столько они не проживут, а потому, особенно при разных демократиях с их легкозаменяемыми политиками, действуют по принципу «после нас хоть потоп». Для эйджел же пятьдесят лет — это краткосрочная перспектива, которая наступит уже завтра, в крайнем случае через месяц, поэтому они воспринимают экологические угрозы со всей возможной серьезностью. Кроме того, они чрезвычайно трепетно относятся к собственному потомству, поэтому и к планированию действий, результаты которых скажутся за горизонтом их личного существования, то есть через несколько сотен лет, они относятся так же серьезно, как и к текущим вопросам.