сочиненія Глѣба Успенскаго. Далекимъ отголоскомъ скорбной эпохи, отошедшей въ прошлое, будутъ звучать слѣдующія слова его, въ которыхъ выразился весь трагизмъ положенія интеллигенціи 70–80-хъ годовъ, приносившей себя въ жертву Молоху «сплошного» крестьянства: «Не суйся! — Признаюсь, когда эти слова мелькнули въ моемъ сознаніи, мнѣ стало какъ-то холодно и жутко… До сей минуты… мнѣ представлялось, что я и предназначенъ-то собственно для того, чтобы соваться въ дѣла Ивана Ермолаевича, и что самый лучшій жизненный результатъ, котораго я могу желать, — это именно быть «потребленнымъ» народною средою безъ остатка и даже безъ воспоминанія, подобно тому, какъ не вспоминается съѣденный часъ назадъ кусокъ бифштекса… » [53] (544). Дальше этого самозакланія идти уже некуда. По счастью «сплошные» Иваны Ермолаевичи, со своею «объективною логикою», сказали: «не суйся!» Это ошеломило Успенскаго, какъ и всѣхъ друзей народа. Успенскій, изучивъ жизнь и психологію Ивановъ Ермолаевичей и «проникнувшись непреложностью и послѣдовательностью взглядовъ» этой сплошной массы, «почувствовалъ, что они совершенно устраняютъ» его, Глѣба Успенскаго, «съ поверхности земного шара…» — Получалось ощущеніе какой-то пустоты, бездны, вдругъ разверзшейся подъ ногами, безцѣльности, ненужности существованія… «Не имѣя подъ ногами никакой почвы, кромѣ книжнаго гуманства…. я, какъ перо, былъ поднятъ на воздухъ дыханіемъ правды Ивана Ермолаевича и неотразимо почувствовалъ, какъ и я, и всѣ эти книжки, газеты, романы, перья, корректуры…. — всѣ мы безпорядочной, безобразной массой, со свистомъ и шумомъ летимъ въ бездонную пропасть…» (555). Теперь вспомнимъ слѣдующее: передовая интеллигенція 70-хъ годовъ «шла въ народъ» — движимая не только стремленіемъ служить народу и «культомъ» мужика, но и идеею личности. Философія того времени выдвигала впередъ понятія «критически-мыслящей личности», ея «гармоническаго развитія», «борьбы за индивидуальность». Эти соціологическія и историко-философскія идеи и были положены въ основу-того «субъективнаго метода» въ исторіи и соціологіи, который былъ установленъ Лавровымъ и Михайловскимъ, и имѣлъ не столько теоретическое, сколько практическое (моральное, идеологическое и публицистическое) значеніе. Воззрѣнія этихъ двухъ мыслителей и были руководящими идеями времени. «Крушеніе» всѣхъ народническихъ упованій, о которомъ оворятъ вышеприведенныя строки Успенскаго, очевидно, означаетъ, что «правда» Ивановъ Ермолаевичей оказалась чѣмъ-то вродѣ смертоносной головы Медузы, передъ