же — приземистый, съ удивленными добрыми глазами, вообще молчаливый; съ пріятелями теплый и словоохотливый; «нутрякъ», какъ кто-то прозвалъ его, склонный къ мечтамъ о всемірномъ торжествѣ добра, любящій излить душу про «гадость» порядковъ и дѣлъ, способный на порывъ, на выходку, за которую по головѣ не погладятъ. Тогда это было изъ-за товарищей, противъ учителей и начальства, позднѣе — изъ-за гражданскихъ идеаловъ въ аудиторіяхъ и на сходкахъ, еще позднѣе — на ученой службѣ вплоть до добровольнаго выхода въ отставку, послѣ одной исторіи, гдѣ онъ въ лицо всѣмъ сослуживцамъ сказалъ: «съ такими гадостями я, господа, мириться не могу!» вышелъ изъ совѣта и подалъ прошеніе объ отставкѣ» (ч. I, I). Кустаревъ встрѣтилъ пріятеля съ большимъ радушіемъ, и за чаемъ и закуской полились тѣ задушевные русскіе разговоры, которые въ сумрачное время реакціи и застоя имѣютъ особую прелесть… «Слишкомъ долго накапливалось въ Кустаревѣ чувство невеселыхъ итоговъ за послѣдніе два-три года… Не горячась, безъ фразъ и восклицаній… Кустаревъ говорилъ больше о томъ, куда «все» идетъ, чѣмъ о собственной жизни…» — Онъ говоритъ, что предпочитаетъ перебиваться на хуторѣ «съ хлѣба на квасъ», чѣмъ жить въ городѣ, гдѣ онъ можетъ гораздо больше заработать, но гдѣ все ему теперь такъ претитъ… Впрочемъ, и здѣсь, на хуторѣ, онъ оказался «подъ сумнѣніемъ»: «Герой — Разуваевъ… Онъ царитъ и въ уѣздѣ… Я для него вредный человѣкъ, рабочихъ съ пути сбиваю, заработки поднялъ на цѣлую гривну серебромъ. Эхъ, Егоръ Петровичъ, посмотрю я на васъ — благую вы часть избрали: снимаете пѣнки со сливокъ Европы, сегодня тугъ, завтра тамъ, смотрите на все, какъ древній эллинъ-эпикуреецъ!» (I, II). 2. Присмотримся нѣсколько ближе къ этому «эллину-эпикурейцу». Это — русскій европеецъ, русскій парижанинъ, поклонникъ и адептъ западной культурности и — въ частности — той умственной и эстетической утонченности, которая «культивируется» въ міровыхъ центрахъ цивилизаціи и главнымъ образомъ въ Парижѣ. Онъ — человѣкъ съ широкимъ литературнымъ образованіемъ, цѣнитель искусства, знатокъ новѣйшихъ, преимущественно французскихъ, направленій въ поэзіи, въ беллетристикѣ, въ литературнной критикѣ. Онъ знаетъ и «смакуетъ» всѣ «новыя слова» въ этихъ — безпечальныхъ — областяхъ не то творчества, не то сочинительства, и упивается стихами Хозе-Маріа-Эредіа. Наша «гражданская» поэзія ему давно прискучила, какъ и соотвѣтственная «публицистическая» критика. Давно пріѣлись ему наши литературныя направленія и ихъ органы — наши толстые журналы.