встрѣчалъ дома и въ обществѣ. Знаешь всѣ греческіе неправильные глаголы — «молодецъ»; можешь писать прямо итогъ восьми столбцовъ цифръ, по десяти въ каждомъ, — «лихо»; проѣдешь верхомъ изъ Петербурга въ Москву въ трое сутокъ — «завидно»… И главное, чтобы все это тебѣ самому доставляло пользу и удовольствіе, чтобы ты жилъ, какъ тебѣ хочется, чтобы ты чувствовалъ полное равновѣсіе и довольство собой, а не кряхтѣлъ изъ-за какихъ-то идей или по слабости характера, для другихъ изображая изъ себя поденщика, не имѣющаго настолько чувства своего «я», чтобы его не эксплоатировали. И примѣромъ такой подневольной и уродливо жалкой жизни Григорій Порфирьевичъ бралъ жизнь своего отца. Къ нему онъ въ иныя минуты чувствовалъ жалость, но жалость, пропитанную сознаніемъ своего превосходства» (II, IV). Нелишне указать и на его отношеніе къ женщинамъ. Онъ ихъ презираетъ: «ихъ вздорность, охи и ахи, увлеченія и порывы» онъ называетъ «однимъ собирательнымъ терминомъ: психопатія…». — Онъ не дуренъ собой и нравится женщинамъ; барышни то и дѣло влюбляются въ него, а онъ отзывается о нихъ съ «ужимкою глубокаго презрѣнія: — Ну ихъ! Виснутъ! — И это не было у него ни позой, ни притворствомъ… » [102] (тамъ же). — Что же касается его отношеній къ богатой и распутной вдовѣ, то они оказываются не столь предосудительными, какъ склоненъ былъ заподозрѣть его отецъ.«…Вдова дарила ему разные «сувениры»; порывалась дѣлать и цѣнные подарки, намекать на то, что у него мало карманныхъ денегъ, но Григорій Порфирьевичъ положилъ этому конецъ. — Это будетъ альфонсизмъ! — сказалъ онъ ей спокойно и съ большимъ достоинствомъ…». — «И когда ему казалось, что отецъ подозрѣваетъ что-то — оттого, вѣроятно, что онъ сталъ рѣже просить у него денегъ, — его это щемило. Онъ способенъ былъ самъ заговорить о своихъ отношеніяхъ къ вдовѣ и сказать отцу прямо: «Ты, пожалуйста, не думай, что Мещерина даетъ мнѣ денегъ!.. Я съ ней провожу время… У меня стало меньше холостыхъ расходовъ — вотъ тебѣ и объясненіе загадки…» — Но случая не представлялось, и онъ кончилъ тѣмъ, что успокоился». Еще черта: онъ любитъ циркъ, куда «его привлекаютъ лошади, ихъ выѣздка, ихъ «кровныя статьи», дрессировка собакъ, свиней, гусей, ословъ, ловкость и условная грація акробатокъ и наѣздницъ высшей школы. Онъ отдыхалъ въ этомъ царствѣ мышечной силы, спорта, упорной энергіи съ оттѣнкомъ всегдашней опасности отъ скуки мужскихъ и кудахтанія женскихъ разговоровъ, зѣвоты на лекціяхъ, танцевъ съ барышнями, ежедневныхъ встрѣчъ съ товарищами…» (II,