Хорошимъ, какъ я думаю, комментаріемъ къ этому мѣсту (о духовенствѣ) можетъ служить то, что сообщаетъ Смирнова со словъ Соболевскаго (послѣ смерти Пушкина): Соболевскій передавалъ отзывы Пушкина о Чаадаевѣ и его взглядахъ и, между прочимъ, говорилъ, что Пушкинъ, указывая на необходимость цѣлаго ряда реформъ (освобожденіе крестьянъ, гласность, судъ присяжныхъ, большая свобода печати, народныя школы), вмѣстѣ съ тѣмъ настаивалъ на эмансипаціи церкви и на ея призваніи быть «активной и воинственной»: «Прежде у насъ были епископы и монахи, очень полезные и дѣятельные въ политической жизни» — въ противуположность тому, что мы видимъ теперь, когда церковъ подчинена государству. Это очень прискорбно: «вѣдь жандармы ничего не имѣютъ общаго съ символомъ вѣры, — и не съ ихъ помощью обратятъ раскольниковъ… лютеранинъ графъ Бенкендорфъ, шефъ жандармовъ», — сказалъ Пушкинъ въ заключеніе, — «кажется мнѣ не вполнѣ подходящимъ борцомъ за православіе…» — («Записки Смирновой», ч. II, стр. 18).
Возвращаясь къ письму Пушкина, отмѣтимъ, что онъ безотрадному взгляду Чаадаева на историческое прошлое Россіи противупоставляетъ свой взглядъ, болѣе справедливый, напоминая, что и у насъ были свои великія дѣянія, подвиги, крупныя историческія личности и т. д. «А Петръ Великій, который одинъ — цѣлая всемірная исторія?» — Однимъ словомъ, прошлое Россіи, по воззрѣнію Пушкина, не даетъ основаній для того рѣзко пессимистическаго взгляда, котораго держался Чаадаевъ, для того національнаго отчаянія и самоуничиженія, выраженіемъ которыхъ явилось его «письмо».
Въ заключеніе же Пушкинъ говоритъ слѣдующее: «Послѣ столькихъ возраженій я долженъ вамъ сказать, что въ вашемъ посланіи есть много вещей глубокой правды. Нужйо признаться, что наша общественная жизнь весьма печальна. Это отсутствіе общественнаго мнѣнія, это равнодушіе ко всякому долгу, къ справедливости и правдѣ, это циническое презрѣніе къ мысли и къ человѣческому достоинству, дѣйствительно, приводятъ въ отчаяніе.Вы хорошо сдp3; лали, что громко это высказали[107] . По я боюсь, что мнѣнія ваши объ исторіи вамъ повредятъ…»
И они, дѣйствительно, «повредили». Вотъ что сказалъ графъ Бенкендорфъ М. Ѳ. Орлову, когда послѣдній попытался замолвить слово въ защиту Чаадаева: «Прошлое Россіи было восхитительно; ея настоящее болѣе чѣмъ великолѣпно; что касается ея будущности, то она превосходитъ все, что самое смѣлое воображеніе можетъ представить себѣ. Вотъ — та точка зрѣнія, съ которой слѣдуетъ понимать и писать русскую исторію».
Пушкинъ на этой «точкѣ зрѣнія» не стоялъ… Не раздѣляя пессимизма Чаадаева, онъ приходилъ однако въ отчаяніе отъ русской дѣйствительности того времени — и, въ общемъ, одобрялъ выступленіе Чаадаева. Послѣдній, повидимому, увидѣлъ въ письмѣ Пушкина сильную нравственную поддержку себѣ: Соболевскій говорилъ Смирновой, что Чаадаевъ былъ въ восторгѣ, получивъ письмо, и сейчасъ послалъ ему (Соболевскому) копію его («Записки- Смирновой», II, 16).