Юные барышни не удержались, и стали повторять танцевальные движения. И очень хорошо было у них на душе, что им удалось порадовать своих подопечных и дать им то, ради чего они и были созданы.
Однако проницательная Камилла Альбертовна сейчас с особенной ясностью поняла, что «пташкам» необходимо дать хотя бы начальное образование. Они должны стать людьми. Пока же они больше напоминают… механизмы, которые включили. Нет, их нужно учить. Грамоте, счету. Прививать знания, понятие о культуре. И она непременно займется этим. Непременно! Это хорошо, что они немного оживились, теперь их мозг будет охотнее воспринимать учение. Однако дело предстоит нелегкое… Ну ничего. Дочери помогут.
А еще через несколько дней в лагерь прислали того самого балетмейстера, о котором говорил Дмитрий Леонидович. Камилла Альбертовна и ее дочери встретили ее однажды утром у того барака, где проживали «пташки».
Это оказалась сухопарая дама примерно тридцати лет — с прямой осанкой, гордо посаженной головой, царственным взором. Выглядела она блистательно, как истинная артистка. Ее облик совершенно подходил под представления об учителе балетного искусства. Разве что обычно такими учителями бывают довольно взрослые, а порой и пожилые балерины. Но Камилла Альбертовна понимала, что на самом деле этой женщине довольно много годков. Возраст хорошо угадывался в ее глазах — строгих и мудрых.
— День добрый, — произнесла эта женщина довольно низким голосом, суховато улыбаясь, и протянула руку Камилле Альбертовне. — Нина Максимовна Большакова, балетмейстер.
Камилла Альбертовна пожала прохладную узкую ладонь, не мгновение испытав некоторую робость перед этой женщиной, выглядевшей довольно властно.
— Камилла Альбертовна Хорват, опекаю этих девочек и прочих обитательниц этого лагеря, — произнесла она.
— Хорват? — Нина Максимовна внимательно вгляделась в лицо новой знакомой. — Уж не супруга ли вы того Хорвата, что управлял железной дорогой во времена моей молодости?
— Она самая, — подтвердила Камилла Альбертовна и заметила, как строгая балетмейстерша довольно дружелюбно улыбнулась. — А вот это мои дочери — Мария, Анна и Евдокия.
Большакова приветливо кивнула юным барышням и, задержав на них взгляд, задумчиво произнесла:
— Поразительно… А ведь я ваша ровесница, девочки… Да-да, мне семьдесят шесть лет! — И тут она вскинула голову, и такая счастливая улыбка озарила ее лицо, что все невольно заулыбались. — Мне вернули молодость! Как это восхитительно — снова почувствовать себя гибкой, свежей, сильной, полной страстей и мечтаний! Мне до сих пор не верится, что это произошло со мной… Я боялась старости больше всего на свете. Но она, проклятая, все же настигла меня, как настигает всех без исключения. И я, по правде говоря, уже готовилась умирать, более всего беспокоясь лишь о том — вы не поверите — чтобы в гробу меня загримировали так, чтобы я не выглядела совсем уж древней старухой… И вот в дни моего уныния, которого я, впрочем, ничем старалась не выдавать при посторонних, ко мне на дом явились люди из одной очень страшной, но многоуважаемой организации. Если бы у вас так уважали жандармов, то никакой Ленин, и уж тем более Керенский, не имел бы ни малейшего шанса порулить Россией… И это был не просто визит вежливости. Мне предложили длительную загранкомандировку с работой по специальности, с немаленьким окладом и весомым социальным пакетом. Я ответила им, что единственная командировка, которая меня ждет, это путешествие на тот свет с билетом в один конец. Но оказалось, что для таких, как я — старых, но очень нужных — в социальный пакет входит чудесное омоложение до возраста цветущих тридцати лет, и для этого не надо прыгать ни в молоко, ни в кипящую воду, ни глотать жабу вместе с толченым рогом носорога… Да… разговаривая с ними, я грешным делом подумывала, не старческий ли это у меня бред… Но все оказалось реальностью! Разумеется, я была готова на что угодно ради второй молодости. Но выяснилось, что о продаже души Дьяволу речь не идет. Мне предложили заниматься любимым делом! Обучать танцу… Боже, я уж и не мечтала об этом, и коротала свою серую старость в полном одиночестве, без друзей и родных, среди картин, фотографий, в окружении призраков прошлого… Я всю себя без остатка посвятила искусству, и не создала семьи. Собственно, я не испытывала сожалений, но как мне порой хотелось прижать к сердцу маленьких внучат!