Жрецов тоже стало намного больше. Набором мужчин занимается Матлакшочитль, а женщин — Хочита. По каким принципам — не ведаю и лезть в их дела не собираюсь. Поэтому и жрецы обоего пола делают вид, что не догадываются о моих отношениях с Хочитой, но оказывают ей почти такие же почести, как мне.
Она появлялась у меня после того, как все в моем здании засыпали или делали вид, что спят. Я оставлял в коридоре маленькую масляную лампу, от которой копоти было больше, чем света, но Хочита, двигаясь бесшумно, буквально материализовалась из полумрака рядом с моим ложем. Быстро избавившись от набедренной повязки, ложилась рядом на бок, теплой ладошкой закрывала мне рот, чтобы молчал, и начинала шептать, обдавая мое ухо теплым дыханием, всякую ерунду, ладно бы любовную, а то обычные городские сплетни. Я поглаживал ее голову с густыми сухими волосами, спину с гладенькой, шелковистой кожей, упругие ягодицы, пока не замолкала, возбудившись. Отдавалась самозабвенно, каждый раз, как в последний. При этом прикусывала свою ладонь ниже большого пальцы, чтобы приглушить стоны. В тех местах на обеих ее руках не сходили синяки. Когда я просыпался, ее уже не было. В будущем такой тип отношений лукаво назовут гостевым браком.
Чтобы жрецы не валяли дурака, заставил их работать преподавателями в школе, созданной мной. Обучение было бесплатным. За один сухой сезон любой мальчик или девочка, не зависимо от социального положения, могли научиться писать, читать и считать. Способные продолжали учиться дальше, становясь затем писцами, а иногда и жрецами. Кстати, многие тольтекские пиктограммы совпадали с майяскими. Видимо, тольтеки позаимствовали у тотонаков, а те у майя, или еще кто-то был в этой цепочке, или все вместе у какого-то народа, жившего здесь раньше.
Еще одним моим нововведением была музыка. Меня стали утомлять примитивные мелодии тольтеков, и я поделился с местными музыкантами теми, что слушал в этих краях в двадцатом веке в исполнении марьячи. Сделать переводы текстов песен я не смог, изложил, так сказать, сюжетные линии. Их творчески обработали, и вскоре по всему Толлану зазвучали новые песни, принятые горожанами на ура. По ночам, конечно, не устраивали танцульки, но, гуляя вечером по городу, то тут, то там можно было услышать местный оркестрик из трех-пяти человек. Мне даже показалось, что меня запомнят не потому, что защитил, накормил, настроил пирамид, а благодаря песням. Всё приходящее уходяще, а музыка эта будет здесь вечной, по крайней мере, до начала двадцать первого века.