Вдруг, заметив впереди что-то интересное, замполит приказал подойти к тому месту еще ближе. За узкой полоской песчаного пляжа из кустов под пальмами торчали предметы, напоминающие носы лодок. И, как только катер приблизился, оттуда, из-за этих кустов, начали выходить люди почти без одежды. Как на мужчинах, так и на женщинах имелось только что-то вроде юбок из высушенной травы, а их дети и вовсе ходили совсем голыми. Впрочем, температура воздуха в 28 градусов вполне способствовала отказу от одеяний.

Первым, конечно, в бинокль заприметил местных сам замполит. Но, вскоре их увидели и все остальные на катере.

— Ой, смотрите, там же самые настоящие папуасы на берегу! — показал пальцем один из матросов. И, следом за ним, на аборигенов уставились его товарищи.

А загорелые темноволосые туземцы, которых, по-видимому, разбудил звук катерного мотора, заметив незваных гостей со своей стороны, начали что-то кричать, стаскивая в воду лодки, похожие на долбленки, да еще и загружая в них копья, луки и камни. Оказавшись на воде, небольшая флотилия на веслах двинулась в сторону катера. Разумеется, катер они догнать не смогли бы при всем желании, но, замполит и не собирался убегать от них. Наоборот, он рассчитывал познакомиться с коренными жителями, чтобы расспросить их об американцах, которые подевались непонятно куда, поскольку никаких признаков цивилизации двадцатого века замполит так и не смог заметить, сколько ни смотрел в свой бинокль. Зато чем дальше, тем больше он убеждался, что береговая линия соответствует карте, которую ему вручил командир «Вызывающего».

* * *

Поняв, что против крепких молодых матросов с советского эсминца он совершенно бессилен и не может сопротивляться им физически, Борис Дворжецкий впал в депрессию. Его доставили на военный корабль, а там заперли в помещении, больше всего похожем даже не на каюту, а на кладовку в глубине корабля, в которой гудел воздух в вентиляционной трубе, но не имелось не только какого-нибудь окна, а и самых элементарных удобств. Правда, нашлось место на рундуке, где он мог, хотя бы, поспать, предоставленный самому себе. Тем более, что ему выдали какой-то убогий матрас, одеяло, прожженное сигаретами в нескольких местах, жесткую подушку и постельное белье, посеревшее от неоднократного кипячения. Впрочем, спать на этой холопской постели ему было мерзко. И ничего не оставалось, как протестовать, стуча в железную дверь. Внезапно она открылась, и при свете тусклых лампочек из коридора возникла рожа одного из матросов.

— Чего колотишь? Буйный, что ли? — спросил служивый.