— Вот так и живем, — невесело усмехнулся Аркаша. — Отец до сих пор не знает, что у него внучка есть. И не узнает. У него какое-то извращенное понятие семьи, я буду нервничать. Блять, в больнице лежишь, а жена ко мне прийти не может, пиздец, нахуй… — задавленный смрад ненависти, отведение взгляда.

Я протяжно выдохнула и, оглянувшись на бар в углу, пошла к нему. Коньяк. Они оба, и Саня и Аркаша, пьют коньяк. Взяла початую бутылку, пару бокалов с подсвеченной стойки и, сев рядом с ним, плеснула алкоголь в бокалы, вновь подбирая под себя ноги. Не стала возражать, когда он поднялся и пошел включить обогрев пола.

— Маришка врач? — не придумав ничего умнее, тихо спросила, когда он вновь сел рядом.

Аркаша улыбнулся уголком губ и, тихо стукнув бокалом о мой, в два глотка осушил. Кратко выдохнул, плеснул себе еще и отодвинул, удерживая бокал на столе, слегка его накренив и играя мерным плеском жидкости в стекле.

— Маришка поступила в мед и подрабатывала в больнице ночами, — спустя длительную паузу очень тихо начал он, — пять лет назад у Костолома случился первый психзаход. Мама меня в больницу отвезла. Пока мне репозицию костей делали, мама и Саня разговаривали с приехавшими Костей и Киром. Когда я выписался из больницы у меня была семья. Брат, мама, два отца и будущая жена, это единственное в жизни, за что я спасибо могу сказать Костолому. За те две недели в больнице. — Невеселая улыбка, бокал накренился сильнее и с негромким стуком поставлен на стол. Аркаша откинулся на спинку, прикрывая глаза. — Нашей с Маришкой дочери месяц назад исполнился год. Мама так и не увидела первые шаги внучки.

В его голосе почти нет эмоций, он спокоен и ровен. Как и сам Аркаша, вновь открывший глаза и, немного склонив голову, посмотревший на свой бокал. А за грудиной дерет. От этой отрешенности, от понимания, что нужно пережить, чтобы суметь говорить об этом отрешенно. Да и пережить ли?… Там, в том кабинете, когда Кир перехватил его… нет, это не пережито. Задавлено, но не пережито. И его еще более ровные последующие слова тому подтверждение:

— Когда я разбился, Костолом в больнице, прежде чем ударить моего брата, не ответившего ему на вопрос, почему я без водителя, сказал, что я вожу хуево. — Улыбка поганая. Не потому что мерзкая, потому что ему было погано. Бокал поднесен к губам, но снова отставлен. — А у Кира, сидящего на корточках в метре от машины, пальцы тряслись, пока он курил и смотрел, как меня из тачки вырезали. Я знаю его больше десяти лет, последние пять видимся фактически ежедневно и многое бывало…но я впервые видел, что он курит. Зеля увел его из палаты, когда приехал Костолом. У Кира снова начало потряхивать руки, как только тот порог переступил.