Страшно, когда погибает мужчина, когда задыхаясь, скребет нагретый асфальт ногтями так, что пальцы кровоточат, пока он, сгорбившись, ссутулившись, в срыве дыхания смотрит на горящий, покореженный металл. На то, где должен был гореть и он, но не случилось и не дали.

Кир вздрогнул всем телом и вскинул голову. Сделав судорожный глоток воздуха, оторвал предплечье от асфальта, скрюченными пальцами вцепляясь в руку брата.

Встал тяжело очень, с трудом перевел взгляд на Костю, и… улыбнулся ему.

В глазах провал в ад, в голоса преисподняя, когда вцепившись судорожными пальцами в предплечье Кости, рывком дернул его к себе и улыбнулся шире, склоняя голову и прозвучал шелест полной моральной гибели в смеющихся интонациях:

— Лиза была беременна, Кость. — Я, заскулив, смотрела, как деревенеет Костя глядя в его глаза, полные ревущего болью хаоса. — Поэтому я просил Таню перевести. Она хотела, — срыв голоса в надрывный сухой смех, полуприкус губы и уничтожающее, — чтобы ребенок рос в нормальной семье, — протяжные интонации, улыбка становится сардонической, — чтобы в нас не тыкали пальцем, чтобы не ломалась психика ребенка от тычков нормальных людей. — Губы снова скривились и цунами боли в широкой улыбке. — Нормально, да? — Отшвырнул руку Кости и низким утробным рычанием, с ненавистью глядя в глаза брата, — что, блядь, есть ваше ебанное нормально?! А, Кость? Как жить тем, кто под вас не вписывается?.. Надо жить по вашим правилам и похуй, что это ежесекундно больно, блядь?! Хочешь нормального отношения — живи как все, так, да? Ты знаешь, что такое боль, Кость? Когда не вписываешься, ведь так не принято же, поэтому причиняй боль себе и тому, кого ты любишь, убивай этим нахуй, ведь по другому жить нельзя… — улыбнулся страшно и сорвано. — Ведь нельзя так любить. Загнобят за такое. Не тебя, так того, кого ты любишь… — Тихо рассмеялся, отступая, когда Костя сделал шаг к нему, качающему головой, с безумием во взгляде на горящую машину, — я потерял все… я… всё, брат…я так не смогу, прости… я не смогу их хоронить… — и непередаваемый ужас в срывающемся голосе, в расширенных глазах, во взгляде на машину, — а мне и нечего хоронить…

Когда к нему так же снова шагнул Костя, Кир отстранился резко, снова отрицательно качая головой и глядя на машину. Его пошатнуло, повело, лицо искривилось, губы прокусаны до крови, струящейся по подбородку, он почти упал, но Костя шагнул решительнее и стиснул его в руках. Прижал его к себе, вздрагивающего, пока Костя, закрыв глаза, поднимал голову, прислонясь щекой к виску Кира, размыкал бледные губы, чтобы что-то сказать.