Вторая группа в этот же день пошла атакой на север. Ну, на что надеялись-то? Разве на то, что рубиться с больными побоятся, пропустят русские. Так никто с курдами рубиться и не собирался полторы тысячи спешившихся казаков встретили абреков таким плотным ружейным и пистолетным огнём, что через минуту ни одного в живых не осталось. И тут тоже сквозь слёзы казаки лошадей потом добивали. А ведь какие добрые кони были у курдов. Эх, плохая война пошла. А вот три небольшие группы ушли на юго-запад к Казвину. По ним казачьи разъезды в той стороне срельнули вдогонку, даже попали в кого-то, но преследовать не стали. В добрый путь, несите заразу прямо в женское общежитие, которым шах руководит.
Ханы и князья местные на отстрел коней реагировали болезненно. Такой добычи их Брехт лишил. Пока только роптали. Хотя Мудар уже и в глаза высказал, что ерунда это всё, Аллах сам решит, кого и когда прибрать. Нужно было уводить войско из этой долины смерти. Даже к гадалкам идти не стоит, ясно, что начнётся следующей ночью. В лучшем случае, через ночь. Самые отмороженные ночью полезут в вымирающий лагерь курдов за оружием. Там лежит несколько тысяч кинжалов, сабель, там и огнестрельное оружие бесхозное лежит. Полезут. Жадность найдёт в его рядах не очень и сплочённых слабое звено. И они принесут это оружие и вместе с ним холеру. Не сильно улыбалось помереть Петру Христиановичу, обделавшись. Как перед воротами рая с грязными штанами предстать, да и с запахом ещё. Пётр ключи от вони выронит. Нет. Нужно срочно ноги уносить, Решту теперь ничего не грозит. Нужно двигать к порту Анзали. Там уже должны появиться корабли с продовольствием и водой.
Глава 21
Событие пятьдесят девятое
Не быть жадным — уже богатство, не быть расточительным — доход.
Цицерон.
Наивный албанский юноша. Это князь Пётр Христианович Витгенштейн про себя. Войско союзное уходить отказалось.
— Там все помрут, а кто не помрёт, тех пристрелим издали. От мёртвых зараза не перекинется на человека. — Грозно смотрел на него князь Мудар, шурин согласно головой кивал, хоть по-чеченски ни слова не понимал. Спелись аспиды.
Брехт последние пару часов, пока готовили обед, и казаки собирались в обратную дорогу, сидел в палатке и голову ломал, пытаясь хоть что-то там выудить про холеру. Жена же медик была. И ничего. Ну, разве, что занесли в Европу эту болезнь из Индии. Кажется, именно через Кавказ и занесли. Всё. Ни живёт ли эта пакость в воде морской, ни болеют ли ею лошади, не помнил. Для себя-то вывод сделал, что лошадей подпускать к себе нельзя. Даже если они и не болеют холерой, на шкуре или на уздечках всяких вибрионов этих могут нести. Как только это всё горцам объяснить, да и не горцам, свои казаки тоже роптали? Ага, эти казаки на его глазах поили коней и потянули за ниточку, напрягся, потянул за неё Брехт и одну вещь вспомнил. Читал или смотрел … Нет, нет, и не читал, и не смотрел, Катя-Куй совета спросила. Она доклад писала или статью в газету, сейчас и не вспомнить. Так у неё там было написано, что в 1830 году в России невежественные люди — крестьяне в основном, принимали отряды, занимавшиеся дезинфекцией колодцев хлорной известью, за отравителей и врывались в поисках врагов в казённые больницы — по стране прокатилась волна холерных бунтов. Катя и спрашивала, можно ли такое писать, ведь крестьяне это пролетарии. Посоветовал тогда ей Брехт написать, что крестьяне были обмануты помещиками, и те, проклятые кровопийцы, и были подстрекателями бунтов.