Я повернула к нему голову.
- Матвей Сергеевич, после последних недель, место, где не кричат, не умирают и не пытаются никого принести в жертву, уже заранее вызывает у меня симпатию.
Он тихо рассмеялся.
Глава 24
Из тёплого освещённого проёма сразу дохнуло сухим жаром натопленного дома, запахом дерева, старых книг, яблок где-то в глубине буфетной и ещё чем-то едва уловимым - может быть, сушёной мятой или зверобоем, которыми в деревенских домах часто перекладывают бельё.
После дороги этот воздух показался почти осязаемым.
Я невольно остановилась на пороге.
Передняя была просторная, но без тяжёлой парадности: высокий потолок, старое зеркало в резной раме, длинная скамья у стены, медные крючья для верхней одежды, на полу тёмный ковёр, чуть потёртый посередине, будто по нему много лет ходили одними и теми же путями.
Где-то дальше слышались голоса, негромкий звон посуды и быстрые шаги.
- Ну вот, - тихо сказал Матвей, помогая мне снять дорожную шубу. - Теперь поздно делать вид, будто можно повернуть назад.
- Вы всё ещё опасаетесь, что я сбегу?
- После того, как привёз вас без предупреждения в родительский дом, я обязан опасаться всего.
- Расслабьтесь, наконец, Матвей Сергеевич, это честь для меня. Я очень ценю, что вы…
В этот момент из глубины коридора появилась женщина.
Она шла быстро, но без суеты, придерживая рукой тёплую шаль на плечах. Лет пятидесяти с небольшим, высокая, светлоглазая, с очень спокойным лицом, в котором сразу угадывалось то редкое сочетание мягкости и внутренней силы, которое не требует ни громкого голоса, ни особой важности.
Улыбка у неё была такая, будто она встречала не впервые увиденного человека, а давно ожидаемого дорогого гостя. И она очень была похожа на Матвея.
- Наконец-то, - сказала она, подходя ближе. - А то мы уже решили, что вы не дали согласия ехать в незнакомый дом, Ксения Дмитриевна, да ещё в такую даль. Вы так красивы! Впрочем, Матвей так и говорил.
- Матушка…
- Что, дорогой? Дай я тебя поцелую.
Она коснулась губами лба раскрасневшегося сына и снова повернулась ко мне:
- Меня зовут Анна Петровна. Сейчас же будет подан чай, Ксения Дмитриевна. Там стыть лютая.
В её голосе не было ни принуждённой любезности, ни изучающего интереса, которого я опасалась. Только искреннее радушие.
Она взяла мои руки в свои и чуть сжала пальцы, приглашая в дом.
В этой женщине было что-то сразу располагающее: не нарочитая ласковость, а именно уверенность хозяйки дома, что всё уже устроено как надо и беспокоиться больше не о чем.
Пока слуга уносил вещи, мы прошли дальше. Дом раскрывался постепенно. Сначала широкая гостиная с высокими окнами, между которыми висели старые семейные портреты; потом небольшая библиотека, где тёмные полки доходили почти до потолка; затем столовая, где на длинном столе уже стоял самовар, а рядом - блюдо с пирожками и ещё что-то - я не рассмотрела на ходу.