После хибар и мазанок пошли дома посолиднее. Наверняка их строили лет сто назад, солидные идальго обустраивались здесь, как они думали, на века. Но жизнь оказалась чуть суровее, и сейчас стены порядком облупились, кирпич покрошился, фундаменты сели, пустив трещины. Жить можно, но уже не господам — те переехали куда получше, где свиньи и гуси не ходят по улице как у себя во дворе, а торговля идет в приличных лавках, а не с куска мешковины, брошенной прямо на землю.

И вдруг взгляд за что-то зацепился. Я поначалу не понял, и повернул голову, чтобы еще раз глянуть. Благое дело, быстро по этим улицам не поездишь. На пригорке стоял дом, беленый извёсткой, как и почти всё. Вот только над дверью была табличка с крючковатыми буквами иврита, а рядом для уверенности неизвестный маляр кривовато нарисовал менору, а рядом с ней — могендовид. Кусок моего сна встал перед глазами. Молящий об одолжении Йося.

* * *

Во двор нашего временного пристанища заезжать не стали — маловато места, да и улочка узковата, даже для «фордика». Приткнули к забору и слезли на землю. Домик ничем не отличался от остальных — три окна на улицу, во дворе манговое дерево и сарайчик с курами. Хозяйка, пожилая сеньора в цветастом платье, кивнув нам, посовещалась с Яго и бодро двинулась куда-то. Надеюсь, за едой.

Спросил для порядка разрешения и умылся в бочке с водой, а потом и сполоснул пропотевшую и пыльную рубашку в ведре. По такой жаре ее и сушить не надо, отжал, надел, и через полчаса сухая и почти не мятая одежда на тебе.

Хозяйка покормила нас на славу: в жертву была принесена курица, убитая, скорее всего, за излишнюю болтливость. Покойную она добавила в здоровенный казан с ароз конгри, что немного не по рецепту, но протестовать никто не стал. Мясо она порубила на мелкие кусочки, так что жевать почти не приходилось. Получилось очень сытно и вкусно. После нескольких дней на лепешках с овечьим сыром и мелкими добавками ветчины — так и вовсе праздник.

— Схожу, пройдусь, — сказал я Сантьяго. — Замучился сидеть на месте. Прогуляюсь и вернусь, далеко уходить не буду.

Проводник, почесал бороду, пыхнул самокруткой, и вяло махнул рукой, мол, давай, не мешай послеобеденному отдыху. О конспирации с прочей секретностью и не думал, наверное.

До синагоги идти километра полтора. Двадцать минут неспешным прогулочным шагом. А куда мне спешить? До утра я совершенно свободен. Может, и дольше.

Дом собраний был открыт. Дверь нараспашку, за ней старенькая москитная сетка, заштопанная в нескольких местах. Возле двери, чтобы уж точно не ошибся никто, висела табличка «Sociedad Hebrea».