А я дошивал вену, потому что запускать сердце при открытом венозном дефекте бессмысленно, всё, что оно накачает, уйдёт в рану, и я клал стежок за стежком в такт чужому массажу, сосудистой нитью, шесть нолей, и на восьмом стежке сказал:

— Дефект закрыт. Держит.

— Разряд, — сказал Артём. — Все от стола.

— Минута массажа, — вела анестезистка по часам. — Адреналин введён.

— Продолжаем. Не прерываться, — Артём работал руками и говорил без сбоя дыхания, школа есть школа. — Илья, сколько тебе ещё?

— Три стежка.

— Успеваешь. Он у меня подержится.

Тело на столе вздрогнуло. Кривая на мониторе дрогнула, выровнялась в редкий ритм, ритм участился, и на экран вышел чистый синус, восемьдесят два в минуту. Следом вверх поползло давление, семьдесят, восемьдесят, девяносто.

— Синус, — сказал Артём. — Давление растёт. Забирай своего пациента обратно, я починил тебе его.

— Ты мне его чуть не потерял.

— Я? — за ширмой хмыкнули. — Кто из нас дергал вену, лекарь?

Резекцию я закончил за сорок минут, спокойно, без единого лишнего движения, и опухоль целиком ушла в лоток, с чистым краем. Пока я шил, напряжение выходило из операционной и к кожным швам мы дошли уже в обычном рабочем режиме, в котором Артёму позволяется разговаривать.

— Признайся, — сказал он из-за ширмы. — Ты его специально остановил. Проверял, не сплю ли я после суток.

— Проверял, как быстро ты найдёшь адреналин в новой укладке, — сказал я. — Нашёл мгновенно. Хвалю. В старой искал дольше.

— В старой он лежал под бинтами, потому что кто-то утвердил укладку не глядя.

— Этот кто-то сегодня спас твоего пациента.

— Моего? — Артём выглянул из-за ширмы. — Вот так всегда. Пока стабильный, пациент твой, как остановился, сразу мой.

— Сергея Ильича в реанимацию на сутки, потом в палату, — сказал я, отходя от стола. — родным сообщить, что операция закончена, прогноз рабочий. И найдите мне его классного старосту или кто там у него, пусть передадут в школу, что станки дождутся.

Я стянул перчатки, бросил их в таз и вышел из операционной, оставив шить кожу ассистенту. За дверью на скамейке лежала история болезни с тремя чужими отказами, подшитыми в начале, я расписался на титуле, операция выполнена в полном объёме.

Центр брался за то, от чего отказывались другие. Пока мы выигрывали.

До кабинета я в этот день дошёл с четвёртой попытки.

Коридоры Центра к обеду жили в полную силу. У регистратуры стояла спокойная очередь, из тех, где читают журналы, а не ругаются. По лестнице спускали на кресле бабушку в парадном платке, по дороге санитар рассказывал ей что-то такое, отчего платок трясся от смеха. Я шёл сквозь всё это, здороваясь через каждые пять шагов.