Я взял папку и внимательно заглянул внутрь.
— И ещё, — барон понизил голос. — Мы с Каменским тут подумали, новому крылу нужно имя. Есть мнение назвать его именем основателя. Вашим, Илья Григорьевич, сразу не спорьте, это хорошо для репутации…
— Плохо, — сказал я. — Крыло будет детским, барон. Вот пусть и называется, детское. Лучшая репутация для больницы, когда в ней лечат, а не увековечивают.
Барон вздохнул с сожалением и вернулся к сметам.
Барон разворачивал сметы, сыпал цифрами и был счастлив тем полным купеческим счастьем, которое наступает у инвестора, когда дело идёт. Я кивал в нужных местах и слушал его вполуха, потому что думал о другом, и это другое сидело во мне уже не первую неделю.
Три месяца.
Три месяца назад, во дворе резиденции, Император пожал мне руку и сказал, что столица мне должна и что он помнит это без записей. Разговор о консультациях по Пакту и по медицине союза был при этом же прощании.
С тех пор, ничего. Я не рвался в Москву, видит бог, мне хватало своего. Но занятые молчат неделю, две. Три месяца молчат те, кому не до тебя, и вопрос был в том, что именно им сейчас не до.
Мелочь, добавившаяся на прошлой неделе, нравилась мне ещё меньше. Центр по моему поручению отправил в Канцелярию рабочий запрос, обычнейший, о протоколах допуска духов-лекарей к больным в рамках союза.
По регламенту на такие отвечают за десять дней. Прошло восемнадцать, даже отписки не пришло. Канцелярия, не отвечающая на входящие, это не лень, лень там выжигают при приеме на службу. Это загруженность другим, и я бы дорого дал узнать, чем.
— … и тогда рентабельность крыла выйдет на плановую уже к концу второго года, — закончил барон и посмотрел на меня с ожиданием.
Дверь приоткрылась. В щель заглянула Лена Ордынская, в форме, и постучала пальцем по часам на запястье.
— Илья. Время. У тебя важный приём.
Важнее этого приёма у меня сегодня ничего не было, барон при всех его сметах это выдержать не мог.
— Барон, простите великодушно, — я поднялся и снял халат. — Бюджет утвердим завтра, с утра, первым делом. У меня срочный прием.
— Что-то серьёзное? — Штальберг подобрался.
— Самое серьёзное за день, — честно сказал я и вышел.
Через больничный двор мы шли втроём, я, Ника и Фырк у меня на плече.
Ника шла из регистратуры основного корпуса, где отработала полдня с бумагами, шла уже по-новому, с отклоном назад, поддерживая живот ладонью снизу, на двадцать четвёртой неделе походку не выбирают. Листва во дворе был расчищена, дорожка посыпана, и всё равно я держал её под локоть, а она делала вид, что это лишнее.