— Двадцать минут, — сказала она. — Зина обещала принять без очереди, но ты всё равно не командуй там у неё. Она узисток твоих гоняла, когда ты ещё в интернатуре был.

— Я и не собирался.

— Собирался. У тебя лицо главврача. Сними его перед кабинетом.

— Ника, — сказал я, — напоминаю в последний раз. Я мог сказать тебе пол еще месяц назад. Сонар — мгновенно и бесплатно.

Хоть Ника и ждала сына и обращалась все время как к мальчику, пол ребёнка мы до сих пор не знали.

— Разумовский, нет! — она даже остановилась для убедительности. — Мы это обсуждали. Хоть что-то в нашей медицинской семье должно быть по-человечески. Как у людей, датчик, гель, экран, и тётя Зина говорит «поздравляю». Всё!

— Как скажешь. Тогда уже и Зиновьевой не скажу, что она могла определить это по твоей крови еще три месяца назад. По пробирке.

— Вы все больные, — сказала Ника с чувством. — Вся ваша медицина. Наша… медицина.

— Я вообще не понимаю, чего вы мучаетесь, — подал голос Фырк с плеча. — Ходят, гадают, приборы гоняют. Спросили бы меня.

— Фырк, — сказала Ника. — Помни про утку.

Бурундук демонстративно застегнул рот лапой.

Про утку следовало пояснить, и пояснение это тянулось уже три месяца. Фырк знал пол нашего ребёнка с первого дня, астральному зрению не нужен датчик. Знал и дразнил.

Он изводил нас намеками за завтраком, обедом и ужином, он говорил «а вот кое-кто у вас там…» и замолкал, он предлагал пари.

Ника закрыла это одним ультиматумом — скажешь до УЗИ, никогда больше не запеку тебе утку. Ни-ко-гда.

И Фырк молчал в её присутствии. Мне же угрожать было нечем, уток я не запекаю, и на мне он отрывался за двоих, изводя загадками.

«А имя-то вы готовите не то», «а обои для детской надо было брать другие». Последняя неделя вышла особенно урожайной. В понедельник он сообщил мне, что «некоторым отцам стоило бы подтянуть кое-какие навыки, но какие, не скажу».

В среду долго и скорбно смотрел на купленные мной пинетки, вздыхал и качал головой, пока я не убрал их в шкаф. В пятницу спросил, как я отношусь к имени Аграфена, выждал, пока я поперхнусь, и ушёл, насвистывая.

Доказать злой умысел было невозможно, привлечь к ответственности тоже.

Сонар я не применял из принципа, если моя жена хочет узнать это через датчик и гель, она узнает это так, и я вместе с ней.

— Волнуешься? — спросила Ника, покосившись на меня.

— Я? Я оперирую аневризмы.

— Понятно, — сказала она. — Волнуешься. Ты когда волнуешься, у тебя шаг длиннее, я за тобой не успеваю. Притормози, папаша.

Я притормозил. Про шаг она была права, про остальное тоже, и отпираться перед человеком, который читает меня без всякого Сонара, было безнадежным делом.