Список зачитывался по именам, и Ррык, стоявший на своей крыше над спящей Москвой, его услышал.

Шипа, целительница, Муром.

Айла, дворцовая, Муром.

Ворон, вольный, привязка утрачена, разыскивается.

Фырк, страж дома Лукумона, Муром.

Дальше шли другие имена, десятки, но эти четыре стояли первыми, этот порядок не был случайным, в канцелярии Обвинителя случайного не водилось четыре тысячи лет.

Альдо возник рядом на крыше после оглашения, из тени дымохода, и сел, обернув лапы хвостом. Молчали они долго, глядя на список, висевший в привязи перед внутренним взором каждого.

— Безупречно, — сказал наконец Альдо, в его устах это слово было руганью. — Процедура чистая. Явиться обязаны все связанные, его личный список, лишь очередность. Опротестовать нечего, совет сам дал ему это право, я сам сидел в ложе и не поднял знака против. Семь ночей, Хранитель.

— Первой очередью он берёт дом лекаря, — Ррык смотрел вниз, на город, его шерсть стояла. — Целительницу, дворцовую, стража. В те самые ночи, когда лекарь будет резать. Скажи мне, куница, как называется, когда у воюющего забирают его духов накануне боя и держат у Врат под опросом?

— По протоколу это называется дознанием.

— Это не расследование, куница, — сказал Ррык. — Это заложники.

Альдо не возразил. Внизу лежала Москва, глубокая ночь стояла над обоими мирами, и где-то в трёхстах верстах к востоку четыре имени из списка ещё не знали, что уже стоят перед выбором, у которого не было хорошей стороны.

— Лекарь должен узнать до рассвета, — сказал Ррык. — От своих, с толкованием, со всеми оговорками Устава.

— Тогда лети, Хранитель, — Альдо поднялся и стряхнул с хвоста снег. — Толмача лучше тебя у него нет. А я вернусь наверх и буду сидеть в своей ложе, смотреть, слушать и молчать. Кто-то из нас двоих должен остаться там, где решают.

Срок пошёл с полуночи.

* * *

Ящики привезли к девяти вечера, военным бортом до Владимира и фурой до Центра, опечатанных сургучом Канцелярии.

Архив Центра под них освободили за час. Мы вскрывали ящики втроём, я, Зиновьева и Семён, с описью, и к десяти вечера длинный архивный стол исчез под папками.

Опись занимала несколько листов. Семён вёл её карандашом, ящик за ящиком, и по его пометкам архив раскладывался на слои, журналы сети клиник, финансовые ведомости под шифрами, протоколы наблюдений, переписка без подписей. Семён нашёл в четвёртом ящике реестр закупок и присвистнул: оборудование шло через семь стран и одиннадцать фирм, и ни одна цепочка не кончалась человеком с именем.

Читали молча, передавая листы по кругу.