Шаповалов умело, почти интуитивно, ассистировал — придерживал края раны, подавал влажные тупферы для остановки мелких капиллярных кровотечений. Мы работали молча, понимая друг друга без слов.

— Вижу источник, — сообщил я через несколько минут напряженной работы. — Разрыв одной из мостиковых вен. Сейчас буду коагулировать.

— Биполярный коагулятор наготове, — Шаповалов уже держал в руке нужный инструмент.

Несколько точных, выверенных движений — и кровоточащий сосуд был прижжен. Мозг, освобожденный от смертельного давления, начал медленно, плавно пульсировать в такт сердцу.

— Красота! — с неподдельным восхищением выдохнул Фырк. — Как по учебнику!

— Промываем, — скомандовал я. — Теплый физраствор, много.

Мы тщательно промыли субдуральное пространство, вымывая остатки свернувшейся крови. Убедились, что гемостаз полный, и ни один, даже самый мелкий сосуд, больше не кровит.

— Ставим дренаж? — спросил Шаповалов.

— Обязательно. Силиконовый, через отдельную контрапертуру.

Установили дренажную трубку для оттока возможного раневого отделяемого. Начали закрывать рану.

— Костный лоскут на место, — я взял в руки тонкие титановые пластины для фиксации. — Четыре точки крепления.

Шаповалов помогал идеально сопоставлять края кости, пока я быстро закручивал микровинты.

— Ушиваем оболочку?

— Герметично, непрерывным швом. Не хватало нам еще послеоперационной ликвореи.

Послойное ушивание заняло еще двадцать минут.

Апоневроз, подкожная клетчатка, кожа. На финал — аккуратный, почти невидимый косметический внутрикожный шов.

— Время окончания операции? — спросил я у Артема, снимая перчатки.

— Час тридцать семь минут от начала разреза.

— Неплохо, — кивнул Шаповалов, сбрасывая свой халат в контейнер. — Для экстренной трепанации — очень быстро.

Операция была закончена.

Почти два часа напряженной, ювелирной работы, и Ашот получил свой шанс на жизнь.

Я стянул окровавленные перчатки и бросил их в желтый контейнер для биологических отходов. Руки слегка, почти незаметно, дрожали — адреналин еще не отпустил свою ледяную хватку.

Шаповалов рядом делал то же самое.

На его лице, изрезанном глубокими морщинами, читалась глубокая усталость, смешанная с чем-то еще.

С чем-то, чего я раньше в его взгляде не видел. Уважением? Почти благоговением?

Он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту, словно все еще прокручивая в голове то, что только что произошло в операционной. Он видел невозможное. И теперь пытался уложить это в свою привычную картину мира.

— Ну что, герой-нейрохирург? — Фырк спрыгнул с полки, где все это время прятался, и уютно устроился у меня на плече. — Доволен собой?