Стоило Добрынину лишь вспомнить о своей Кристине, как на его лице тут же расползлась масленая улыбка. Да что там – взглянув на нее, он, казалось, и вовсе позабыл, зачем мы все здесь собрались! Влюбленный, счастливый, он уже неделю был официальным мужем моей мамы и, соответственно, отчимом мне. Жаль только, ни печать в паспорте, ни предвкушение свадебного путешествия не смягчили его гнева по отношению к нам. И если еще пранк с фотографиями вызывал у него приступ смеха, то история с вымышленной аварией никак не укладывалась в его голове.

– Вы же понимаете, Владимир Геннадьевич, что, ссылая нас в эту глухомань, нарушаете наши права? – смахнув с глаз отросшую челку, проворчал Леший, чем подчистую стер улыбку с довольного лица Добрынина-старшего.

– Алексей! – Владимир Геннадьевич вскинул руки в примирительном жесте. – Да будет тебе известно, что я всего лишь организатор вашего маленького приключения и действую строго в рамках закона и с полного согласия на то ваших родителей.

– Ну да, я так и подумал, – недоверчиво хмыкнул Камышов.

– За тебя, например, очень просил отец. Чему ты удивляешься, парень? Или думаешь, в закрытом интернате тебе бы понравилось больше? Скажи спасибо, мне удалось убедить Артура Михайловича, что трудотерапия – лучшее лекарство от непослушания и самодурства. Смотри, Алексей, не упусти свой шанс!

Леший ничего не ответил, лишь покачал головой.

– Ой, да ладно, пацаны, киснуть! Где наша не пропадала! – подставив полуденным лучам солнца конопатый нос, вмешался Илья. Его удивительная способность находить что-то хорошее и светлое в самой непроглядной тьме была достойна уважения и невольно отзывалась улыбками на лицах окружающих. – Подумаешь, две недели в деревне! Оберем несчастные кусты, ягод до пуза наедимся. Воздух опять же свежий. Свобода!

Исподлобья взглянув на Рыжего, Митя ухмыльнулся, но как бы старательно ни изображал он недовольство решением отца, я знала: он был на одной волне с Лучининым и мечтал поскорее забежать в вагон.

«Помяни мое слово, Варь, – то и дело оставляя на моих губах невесомые поцелуи, повторял он, пока я утром, ворча и проклиная все на свете, паковала чемодан. – Мы еще превратим эту унылую смородиновую рутину в незабываемый чил». И как тут было не поверить, когда рядом с Митей я напрочь теряла голову и переставала здраво соображать. Вот и сейчас рыбкой-прилипалой прильнула к его плечу и совершенно не горела желанием вмешиваться в препирания парней с Владимиром Геннадьевичем. Вместо этого я глупо улыбалась, уже почти не краснела, когда ловила на себе проницательный взгляд мамы, и мечтательно отсчитывала мгновения до нашего с Митей трудового лета. К слову, ждать оставалось недолго.