Пришлось идти. Куда ж деваться? За такими вот, повседневными покупками ходить — его обязанность. Отчим на службе, мать по хозяйству хлопочет, а больше и вовсе некому. Не мелких же с деньгами посылать. Еще обидит кто. А сельтерская вода, и в самом деле, его слабость, очень ему нравится ее щипучий вкус с ароматами фиалок или апельсина. Особенно апельсина. Тогда словно, в самом деле, настоящий фрукт ешь, сладкий и сочный.
После похода в лавку, чтобы времени зря не терять, принялся за уроки. Все равно, даже если все нормально с перемещением окажется, вызов от Андрея только через пару часов придет. Чтобы вновь полог ментального отталкивания вокруг осколка установился тоже, оказывается, время нужно.
Дома пробыл не два, а все три часа. Подзадержался, задачки с логарифмами решая. Вспомнилось, как Васька Фролов, разночинец, в классе рассуждал утром, что ему в родительской лавке эти логарифмы вообще ни к чему. Странный он, а латынь с греческим, значит, очень ему в торговом деле пригодится, если до сих пор по этому поводу не возмущался? Понятно же, и учителя про это не один раз говорили, уроки в гимназии нужны не только ради знаний, на этих уроках получаемых. Разум учеников приучается совсем по другому работать. Но так-то да, торговцу в лавке достаточно в четырех действиях арифметики уверенно ориентироваться, логарифмы торговцу вообще ни к чему.
Наконец, с домашними заданиями все было готово. Пошел одеваться, обуваться.
— Мам, я к Сереге на часок. — Проинформировал он кухарящую в ожидании прихода главы семьи родительницу.
— Только надолго не задерживайся, а то вечерять один будешь.
— Постараюсь. Только нам по закону божьему батюшка задал на двоих доклад о потомках Ханаана составить. А их там целых одиннадцать, можем долго проплюхаться.
— Ладно, иди уж, а то встал перед открытой дверью, холода напускал. — Выглянула с кухни мать.
Ну, Максим и пошел. Снова на сеновал. А чего, тут, как утром корма скотине зададут, после почти никогда никого не бывает. И дверь сюда плотно закрывается, за ней светлячков, возникающих при перемещении и не видно совсем.
— Ух, ты! — Только и смог вымолвить он, на своей привычной каменной плите очутившись.
И было с чего ухать в удивлении. Раньше, когда они в лесу, пусть молодом и не очень частом обитали, то на то, что мир чужой, не Земля, явно только Солнце указывало. На Земле оно не висит все время в зените, потихоньку только тускнея и темнея к вечеру, а с утра вновь на своем привычном месте разгораясь, чтобы прогнать ночную темень. Горизонта же в лесу и не различить за стволами деревьев было. Так вот, горизонта не различить было и теперь, хотя никакие деревья его не закрывали вовсе. Просто земная поверхность, уходя в невообразимую даль, постепенно голубела, переходя в синь небес. Невообразимое на Земле зрелище!